Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 14)
Поезд уходил поздно вечером, и я успел до отъезда напоследок оббежать школу. В жёлтом свете фонаря я нашёл на сирени пятилистный цветок и, не жуя, проглотил его.
Это был мой последний ужин дома.
Илья Иваныч встретил нас у поезда прыгучий и бодрый. Рядом стоял заспанный Саня, похожий треугольной головой и шаром носа на Карлсона. Оставаться в весе и приходить в вес — равноценно сложно, поэтому я с силой и пониманием пожал Сане руку. Он со своим тренером ехал в другом вагоне, поэтому я одновременно поприветствовал его и попрощался.
Затем зелёный освещённый вокзал уехал вправо; пролетел мимо мост, еле мерцающий пригород, потянулись чёрно-синие поля. На столике появились бутылка питьевой воды и кубик тетрапака с кефиром. Потекли долгие двое суток.
Илья Иваныч разбирал со мной техники ударов, гадал сканворды, играл в слова. Он приносил мне кипяток из титана, нареза́л кривыми колёсами апельсины, протирал и протягивал огурцы, завёрнутые в белое кефирное полотенце. Я ел смиренно, словно это было таинство, а через огурцы и апельсины я соединялся с Боксом и делался причастником вечного спорта.
В знак тренерской и чисто мужской поддержки Илья Иваныч два дня ел то же самое, что и я; вместо чая, правда, он заварил себе из пакетика кофе, признался, что безумно любит его.
Мне была приятна такая поддержка. Мне было комфортно голодать вот так, за компанию. Только ночами засыпалось плохо — от желудочной пустоты всё мерещился стук: казалось, что кефирные волны изнутри бьют о картонную скалу тетрапака.
Илья Иваныч внизу долго ворочался, долго шуршал, и шуршание затихало, превратившись в робкий колбасный запах.
Подмосковье цвело сиренью, а вечером началась Москва — серыми вафлями панельных домов, мутно-серым небом, жуками машин на дорогах. Илья Иваныч смотрел на московскую серость глазами с блеском, и я верил ему — всё сложится. И купол вокзала, и плитка на площади, и ступени в метро — всё было серым, даже почти коричневым, но почему-то величественным: просто ко всему добавлялось слово «московское», «московская», и оттого всё преображалось. Я вдыхал московский воздух глубоко, внимательно, и мне было неважно, чем он на самом деле пахнет.
В метро было страшно — непривычно и громко. Но Илья Иваныч освещал глазами мраморные коридоры и коробку вагона, это спасало, он подмигивал, он смотрел на людей и рассматривал станции, я прослеживал его взгляд и кое-как забывал о страхе. Московская улица, московская гостиница, Москва из окна… Мы бросили на кровати вещи и побежали на завтрак. В ресторане гостиницы было почти как на обычной кухне — душно, шумно, аромат яичницы мешался с запахом варёных сосисок, было совсем не величественно, но хорошо.
Илья Иваныч пробежался с большим блюдом мимо железных открытых ящиков, сел напротив меня запыхавшийся и счастливый, с цветной горкой на белом круге. Листья салата и дольки огурца на моей тарелке его смутили.
— Пару часов потерпи, взвесишься — и ка-а-ак поешь!
Я ответил кивком и улыбкой. Мимо девочка пронесла кефир в стакане. За окном начался дождь.
Я не смог съесть ничего. Какие-то граммы могли изменить очень многое, и я решил ещё подержаться. Я держался уже долго, и нужно было только продолжить держаться, а не начать вдруг держаться сначала. Это было легко.
Я отпросился в зал и оставил Илью Иваныча с завтраком наедине. Переоделся в номере, настроил точно часы, взял полотенце и, спросив у тётеньки на ресепшене ориентир, пошёл в зал. Ничем другим я не мог занять эти часы ожидания, не мог, не хотел и не должен был. Я видел, что у ресепшена собираются ребята на экскурсию по Москве, но я не хотел видеть сейчас Москву, я хотел видеть себя в списках участников. Я позже всё увижу, и эту Красную площадь, и большой стадион, и башню эту, и всё-всё-всё, я позже всё попробую, я попрошу Илью Иваныча, и он обязательно на всё согласится, всё купит, везде меня проведёт, ничего никуда не убежит, не денется. Мне нужно было просто всё это заслужить. Перед самим собой.
Во всех углах шли тренировки: «Дай по себе ударить! Не перебивай! Не опускай руки!» — голоса смешивались. Пацаны прыгали на скакалках, закрыв головы разноцветными капюшонами нескольких толстовок.
Металлические ручки тренажёра разогрелись от моих ладоней. Зелёные цифры на табло дорожки мерцали и прыгали. Футболка намокала, клеилась к груди, спине. Время шло очень медленно, но шло. Всё было как нужно. Больше времени — больше граммов долой.
Илья Иваныч пришёл за мной немного заранее.
— Намечается мясо! — стукнул он весело кулаком о ладонь.
Я успел принять душ, отдышаться, надеть чистые плавки, штаны. Цифры весов в раздевалке прыгали, я переносил вес с одной ноги на другую, а они прыгали. И ничего было не понять. Сердце отчего-то стучало в левом ухе. Всё, что я мог ещё сделать, — выжать из себя всю возможную жидкость в туалете.
Илья Иваныч переживал, почёсывал макушку, так-такал, поглядывал на часы.
В кабинет для взвешивания я зашёл с совершенно ледяными пальцами на руках и ногах. Разделся до трусов, отстоял очередь, стукаясь плечами о голые чужие плечи и спины. Подошёл, положил на стол документы, встал на весы.
Белая квадратная платформа была холодной. Я представил, как тепло, уходящее через ступни в металл весов, забирает у меня ещё какие-то граммы.
У женщины в белом халате было некрасивое лицо, брови стремились друг к другу, собирая складку. Я видел, что к шестидесяти устойчивым килограммам зелёные цифры весов набирают ещё несколько сотен граммов. Женщина хмурится, женщина поднимает над листом копьё ручки.
Я задрал левую ногу, правую ногу и бросил на пол плавки. Перевес всё ещё был.
— В двести грамм допускается, на трусы, — улыбнулась женщина. — Представим, что они есть.
И она отошла к столу. А мой озноб вдруг сменился теплом, оно потекло снежинкой от живота по телу и ударило в голову.
— Ну что, ну как? — встретил меня Илья Иваныч, потирая шею. Я сообщил ему, что буду биться с шестидесятниками. И мы оба тихо, кивками приняли эту новость.
— На Красную? — зажёгся Илья Иваныч, и я зажёгся:
— Поесть!
Я бросился в столовую. Бежал по лестнице вниз и чувствовал — качает. Белыми парусами бьётся внутри голод, но ещё более белыми — надуты решимость и радость.
О жизни после взвешивания я прежде даже не думал. А теперь жил её, и она была счастливой.
В столовой было по-домашнему душно и спёрто. Я схватил большую тарелку, набросал на неё без разбору всего, что нашёл в бульоне, на подносах и в вазах, от чего шли пар и тепло. Поставил полную тарелку на стол у окна и вернулся к напиткам.
Рядом с самоварами и россыпью чайных пакетиков стояли стаканы с кефиром, строгие, стройные. Я взял один из них в правую руку, поднял над головой холодный белый цилиндр и подошёл к окну, сказал правой руке:
— Смотри, это Москва! Мы победили!
Хэппи бади
Майя ни разу не проснулась в момент, когда тело сменялось. В эту сентябрьскую среду она тоже ничего не почувствовала — проспала, пробудилась от ноющей боли в локтях и коленях. Лежа на спине, подняла над лицом руки, они были ожидаемо старческими. Пахли розовой водой и гвоздикой. Мышцы словно висели отдельно от костей, удерживаемые только дряблой кожей. Майя покачала руками из стороны в сторону, и кожа вместе с вялыми мышцами тоже заколыхалась. Будто бы заказала тело на «АлиЭкспресс», а оно не подошло по размеру.
Ощупала себя — от бёдер вверх. Мягкая кожа напоминала тёплую ткань, легко присобиралась за ладонью. На середине шеи кожа менялась — на подбородке переходила в гладкую, плотную. Как хорошо, что голове Майи всё ещё было девятнадцать.
Это случилось пять лет назад. У всех людей стали меняться местами тела. Голова оставалась на месте, у каждого своя, а ниже середины шеи раз в неделю тело сменялось, обменивалось на чьё-то другое, прилететь могло всё что угодно, любого пола и возраста.
«Мир стал похож на чизкейк, — представлялось Майе, — творожок лежит на месте, а коржик под ним кто-то раз в неделю поворачивает в сторону, любую, какую вздумается. Да, творожок — это условно головы, а коржик — тела́, сложная метафора, согласна».
Встать с дивана со старческим телом всегда трудно. Появляется одышка, сложно выпрямиться до конца, суставы проворачиваются со скрипом, тело поношено и изломано.
Майя подошла к зеркалу на дверце шкафа, разделась и осмотрела себя. Эта старушка, что ниже шеи, выглядела примерно под семьдесят, но тельце у неё — пикантное, и в молодости, должно быть, она была прехорошенькой, а вот сейчас — пустые мешочки грудей.
Пугало то, как заметно меняется внешность и, что ещё хуже, здоровье с возрастом. Чужая старость падала на Майю внезапно, и «прелести» её в контрасте с молодостью ощущались резко. Даже правило появилось: тело старика — почти всегда неделя насмарку.
«Интересно, а старики, которым прилетают молодые тела, они что делают? Бегут в любимый парк за мороженым или… Обидно только, когда мозг старика умирает и убивает выпавшее ему молодое тело».
Майя оделась, умылась и прошла на кухню. Забрасывая в кружку растворимый кофе, пару ложек рассыпала, потом рассыпала сахар, потом уронила тряпку, которой собирала рассыпанные кофе и сахар. Старость — не радость.
Правда, когда прилетал детский организм, выходило не лучше: тело не понимало, чего от него хотят; в нём — Майя с этим уже сталкивалась — самочувствие было прекрасным, но движения — дезориентированными. Хорошо, думала Майя, что ей не прилетали психически больные тела, — это было невозможно; радовалась, что её голова в этом плане здорова и всегда оставалась с хозяйкой.