Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 15)
Наконец кружка с кофе задымилась на столе. Мать была на работе, брат в школе, Майя могла спокойно позавтракать.
Она вспомнила: первый год после того, как начал «поворачиваться коржик», творилась жуткая неразбериха. Как обращаться с чужими телами, как ходить чужими ногами на работу, как вообще существовать — никто не знал.
Люди стали делать на запястьях татуировки с важной информацией о себе.
Имена давали теперь не родные родители, а временные хозяева тел, и на следующей неделе уже новые хозяева зачеркивали прежние имена и набивали новые. Если можно было распознать род деятельности бывшего хозяина тела, если оно очевидно имело спортивный вид или хорошую растяжку, на его запястье били «балерина» или «гимнаст». Но работать по старой профессии жизнь быстро отучила. Тела не слушались голов и получали травмы. Ну как можно водить в театр тело танцовщицы, репетировать и выступать, имея голову, например, сварщика? Тело мозгу ничем не помогало — да, красивое и гибкое, но сигналы-то ему посылал какой-то Петр Иванович!
Иногда, конечно, головам балерин прилетали тела других балерин, но уже запущенные, обрюзгшие, непослушные и деревянные. Тренированные руки и подкачанные ноги стали просто поводом неделю повыделываться умениями или подзаработать в каких-то мутных забегаловках.
Так со временем все «телесные» профессии и завяли.
Актеры играли, планируя по три замены на роль. Врачи оперировали тем, что имели, или пациенты умирали без операций.
Постепенно мир организовался и привык.
Что реально было ценным — татуировки с названиями лекарств. Тела обследовали в спас-центрах и набивали на запястьях нужные списки. Так можно было вовремя понять, что ко вновь прилетевшему организму должен прилагаться, например, аэрозоль астматика, и вовремя его получить. У семьи Майи, как почти у всех, дома с годами скопилась огромная аптечка. А что делать? Лучше быть готовым к любому диагнозу.
Зато выжили и расцвели интеллектуальные профессии. Ведь, если у тебя голова репетитора по физике, таргетолога, журналиста, ты сядешь и будешь работать, хоть без пальцев, хоть сгорбившись колесом.
Художники и парикмахеры тоже вполне могли рисовать и стричь любыми руками. У художников даже творчество стало поинтереснее со всеми этими экспериментами, появились выставки вроде «Только женскими руками» или «Созидательный Паркинсон».
Допивая кофе, Майя включила ноутбук, забросила в рот хвост бутерброда и запустила личный кабинет спас-центра, самой крупной организации поддержки разума и тела. Она работала стажёром-психологом и мечтала в скором времени попасть в основной штат.
Прошёл входящий вызов.
— У меня нет обеих ног! — закричал женский голос без приветствия.
Психологи вообще выиграли в новом мире. Если ты просыпаешься и видишь ниже шеи заплатанное шрамами тело военного или нечто с какой-нибудь тяжёлой степенью инвалидности, ты наверняка захочешь поговорить с психологом.
Майя работала почти всегда. Если не получалось сидеть за ноутбуком, она всегда могла работать лёжа, по гарнитуре. К счастью, её знания, её губы и голос были с ней неразлучны.
После безногой женщины упали вызовы от получивших впервые тело другого пола и от новоявленного гермафродита. Потом пошли те, кто мучился от своей «непривязанности к плоти» и размышлял о том, где же всё-таки есть душа. Тела болели, пугали и возбуждали, а головы рассуждали, паниковали и мучились.
Майе везло: чем сложнее случай, тем больше платит государство.
А вот где ей не слишком везло последние несколько лет, так это в отношениях с матерью. Ужасная невротичка, она словно бы разлюбила Майю пять лет назад. Майя ясно видела, что мать ненавидит её. Она не чувствовала никакого родства ни с материнскими светлыми прядями, ни с серыми глазами младшего, семилетнего брата.
— Приёмыш! — так с недавних пор он начал дразнить сестру. Тоже не чувствовал родства, видимо.
Майе досталась внешность отца: тёмные волосы, островатые уши, скулы-бритвы. У неё были карие глаза того, кто давно бросил семью. Тонкие губы того, кто «сволочь, козёл, и не смей о нём спрашивать».
— Ты как отец! Ты — точно твой отец! — слышала Майя из раза в раз, не понимая, в чём угадала чужие повадки. Зато она теперь знала точно: нет никакой души в груди. И душа, и личность, характер — всё в голове.
Тяжело ощущать родственные связи с семьёй, расставшись с собственным телом. Оно, еще юное, щуплое, помнилось Майе теперь смутно, как фильм, просмотренный в полусне. Майя понимала, что оно где-то там, под чужими головами, уже неузнаваемо изменилось, созрело, что сейчас ему уже девятнадцать…
А здесь к родной голове Майе теперь каждую неделю доставалось тело чужое. И мать больше не любила её.
«Ох, девушка, спасибо. Прямо-таки стало легче!»
«Не за что. Помните, это лишь на неделю. Всего доброго!»
Отложив наушники и дождавшись выключения ноутбука, Майя потянулась — тело ныло и было слабым, упругого удовольствия от потягивания не случилось.
Мать вернулась со смены в магазине. Вскоре вернулся из школы брат.
— Помой полы! — бросила мать, стоило Майе появиться в гостиной. Никаких скидок на усталость или немощь тела.
Когда Майе в том году выпало нечто с пустотой ниже правого плеча, она всё так же мыла полы и посуду, а разбитая слабостью прибывшего ей однажды набора из конечностей тоньше спиц, как и прежде, тянулась к полкам, чтобы стереть пыль… Когда брату Майи выпало тело немощного старика, он радовался: не пошёл в школу и весь день баловался, играя с дряхлой шестипалой рукой. Несправедливо, ему уже семь.
Мать прощала ему неуважение к чужим телам. Майе же всегда твердила: «Ведь у кого-то сейчас твоё. Хочешь, чтобы с ним поступали так же?» И Майя смазывала кремом чужие сухие пальцы, подстригала чужие жёлтые ногти, делала пробежку в тучном теле и усиленно питалась в худом…
Майе часто хотелось сдаться. «Люди запускали себя и прежде, до обмена телами, а сейчас вовсе — кто будет беречь чужое? Напоят, накурят, обколют, всё равно через неделю дадут новое. За больными телами ухаживать неприятно и тяжело, и кто-то просто пережидает такие недели в кровати, не своё же и ладно. Почему мне нельзя?»
Брат отказался от ужина и убежал к себе в комнату. В этот раз ему попалось взрослое женское тело, и он, судя по всему, снова проведёт вечер, перемеряя весь материн шкаф; как в прошлый раз, защемит молнией платья чужую кожу, истыкает иголками брошей… Захотелось скорее сбежать из дома.
После уборки Майя наконец вырвалась. Спустившись во двор, отдышалась, а потом вызвала такси до набережной.
Да, пусть ехать рискованно, мало кто доверял водителям на все сто, ведь руки теперь у всех чужие, но ей так хотелось застать закат!
Усевшись в машину, Майя глянула на свои острые колени в синих колготках. Для семидесятилетних ног, конечно, синие колготки — явная пошлость. Плевать.
Майя тоже как будто больше не любила себя. У неё изменилось представление о красоте. Быть красивой значило подходить головой к новому телу, его шее, плечам, быть пропорциональной и одноцветной.
О, Майе выпадали удивительно разные тела! Каждое утро в новом теле она подходила к зеркалу и долго рассматривала границу на шее — тонкую линию, разделяющую её и чужую кожу, её голову и чужое остальное, гадала, чье же оно сегодня, какая у этого тела жизнь?
Разнообразие пугало и удивляло бесконечно. Она то люто ненавидела людей, то безгранично любила ни за что.
В конце мая её кожа была цвета горького шоколада, сама по себе лоснилась на солнце, и шрамы на ней, такие же тёмные, казались насыпанными дорожками какао.
В начале июня Майе удалось вернуться в прошлое лет на восемь. Детскому телу пришлось таскать её взрослую голову по социальным магазинам — как раз пришло время обновить обувные пары. Тощие мальчишеские ножки несли Майю по улице легко и весело; правда, за высоким столом было сидеть некомфортно, низко.
Прилетали — со шрамами, смешными татуировками, вроде «левая сиська», и страшными, вроде «тебе захочется героина» и «уже дупло».
Попался мужской торс с суздальскими церквями и храмами, почти что карта.
Свезло как-то с ногами: короткими, деформированными, почти декоративными… Майе пришлось с ними ползать по квартире, потому что брат почём зря занимал общую инвалидную коляску, катался и пел.
— Там, где пехота не пройдёт и бронепоезд не промчится, солдат на пузе проползёт! — сопровождал он натужные перемещения сестры. — И ничего с ним не случится!
В конце августа Майя впервые проснулась беременной: пришло не просто тело, но вместе с ним человек. Ей нравилось гладить тёплую кожу на крепком натянутом животе и ощущать себя огромной шкатулкой, хранящей жизнь.
— Своих-то детей уже не вырастишь, — вздыхала мать. — Только переходящие теперь, только дети мира. Ты, смотри, терпи неделю, не рожай, растить не на что…
Такси встало в гудящей пробке. Закат Майя пропустила. Она выскочила из машины, пошла в сторону набережной. Небо потускнело и переходило из голубого в синее, а жёлтые листья на деревьях горели от фонарного света.
Улица напоминала непрофессиональный подиум: толпа шла коряво и вразнобой.
У реки встретило одиночество.
Майя подошла к чугунным перилам и потянула подбородок вперёд, в сторону воды, вдохнула прохладный воздух. Прохлада вечера почему-то ощущалась только под носом, лицу было комфортно и благостно, а вот руки очень быстро заледенели: видимо, однажды кто-то их обморозил.