Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 13)
Лицо Ефима подёрнулось, как флаг на ветру, он поник:
— Я разбил машину.
Максим закивал, переведя взгляд на стену. Ефим поспешил добавить:
— То был не человек, старая модель, машина.
— Иначе ты бы сидел… — продолжал кивать Максим.
В коридоре шелестели шаги, кто-то сипло разговаривал и смеялся.
Ефим отряхнул руки, поставил рядом с чайником кружку, повёл в гараж.
Рабочая неделя обещала быть мерзкой.
***
В гараже царил полумрак. Жёлтые лампы мерцали. Двое механиков звенели железом у стола и переговаривались на языке жестов. На синей балке крана под потолком качался огромный крюк.
Двигатель — ком из цилиндров, трубок и гаек — был огромным. Максим стоял перед ним, лежащим на тележке, и старательно доедал двойной сэндвич.
— Успей до того, как меня раздрючит вот этим, — поймал взгляд Ефима. Тот курил, подбадривал:
— Я же сказал. А что сказано ментом, то не вырубишь топором! За сегодня соберут, за субботу сгоняю, в воскресенье всё вернём на место. Ты ешь, ешь. И выпей штуку для запаха в салоне, что-нибудь свеженькое…
Часы Максима засветились зелёным. Он проглотил капсулу ароматизатора и лёг на платформу, белый как полотно.
— Если что-то пойдёт не так, скажи Гульбез… — начал было он.
Но Ефим даже слушать не стал:
— Ну-ну, что это за настрой?
Краем затухающего сознания Максим, кажется, вновь уловил от Ефима пивной аромат.
***
Темнота тянулась долго. Было холодно, у темноты впервые был запах, металлический, солоноватый. Максим открыл глаза, закашлялся, заметался. Сел, поднявшись из мутной воды, пополз по холодному песку выше по берегу, повалился в гнилую бурую полынь. Он понял: очнулся на речном берегу. По ощущениям — стояло раннее пасмурное утро, но солнца нигде не было.
— На помо… — выл кто-то наверху, за краем обрыва. Выл, растягивал слова, закашливался до рвоты. Ветер обрывал фразы.
По песчаному склону, густо поросшему болотницей, тянулись к реке две параллельные линии — следы от шин.
Максим окончательно пришёл в себя. Он поднялся, опершись на плотный речной песок руками, покачиваясь, побрёл вверх по склону. Джинсовка продувалась насквозь, плотнела, замерзая. Правая рука запуталась в рукаве и натянула его. Максим вытащил подвёрнутый манжет, а вслед за ним высунулась ладонь. С покрасневшей от холода кожей, пока чужая, но живая, зеркально похожая на левую. Максим уставился на неё и запнулся, переступив ногами.
Он в ужасе осмотрел себя, ощупал голову, тело, ноги. Всё было на месте, всё было как прежде. Только теперь обмылок правого плеча продолжался неведомо откуда взявшимся предплечьем и кистью.
Навстречу из-за стеблей конского щавеля поднялся побелевший Ефим, зарёванный, с глазами-щёлками. Он отирал ладонями глаза, нос и непрерывно подвывал:
— На по-о-омощь… На по-о-омощь…
Он остановился, когда увидел Максима, зажмурился, ещё и ещё раз. А потом зачастил сквозь слёзы:
— Я думал, ты всё… Думал, разорвало тебя там… Боялся смотреть… Я выпил на обратном пути: хотелось-то выиграть… А потом прямо в реку… И всю ночь тут… Время обращения вышло, я боялся смотреть… Я убил тебя…
Максим взглянул на Ефима с жалостливой улыбкой и вдруг рассмеялся:
— Ты всё просрал. Опять!
Ефим смотрел растерянно: сначала на улыбку Максима, на одну его руку, затем на другую, его взгляд становился всё более удивлённым.
— А где же тогда двигатель? — спросил он, растягивая слова.
Максим, всё так же смеясь, показал ему правой рукой средний палец:
— А вот где!
Он развернулся и пошёл прочь.
***
Правая рука остановила попутку. Потом она долго лежала на раме открытого окна, по ней пробегали блики, по ней скользил ветер и поднимал редкие волоски. Правая рука держалась за автобусный поручень, потом нажимала кнопку пешеходного перехода…
Правая рука делала всё это не сразу. Она не слушалась, она промахивалась и ударялась, собирала первые в жизни ссадины и синяки. Ей было по-живому больно.
Максим думал купить Гуле букет: держать его за спиной правой рукой, пока Гуля не удивится трюку, но не встретил нигде цветочных киосков.
В подъезд удалось попасть, придержав дверь за вышедшим человеком, — правая рука справилась, она быстро училась.
Максим барабанил в квартиру двумя руками. Гуля открыла не сразу, сонно выругалась:
— Что тут делаешь в семь утра?
— Я смогу держать плакат! — Максим зашёл в квартиру. — И кофе с телефоном, и… Смотри, смотри!
— Чего? — Гуля не сразу заметила. — Погоди, это как?!
— Я не знаю, не знаю… — Максим поднял перед лицом обе руки и заплакал.
Кефирные волны
Переполох начался после звонка Ильи Иваныча. Он звал меня в Москву, на «Открытый ринг». Он почему-то верил в меня, хотя я был хорош только в местных соревнованиях, а все областные обычно продувал.
— Москва, Игорь, Москва! — кричал Илья Иваныч в трубке. — Я за тебя дрался!
От моего веса уже отобрали Саню, и дрался тренер за моё участие в шестидесятниках: пообещал, что я сброшу за неделю лишние семь килограмм. В мои пятнадцать, при росте 169 см, килограммы были нормальные такие, не лишние, но ради победы… За неделю реально было сбросить семь килограмм.
— Ради бокса можно и сбросить! — заметил папа.
— Ради Москвы можно сбросить! — сказала мама.
А я только улыбался — расправил плечи, как вдруг политый цветок. Я уже смирился, что никуда не поеду, что поезд, Москва и бокс будут только для Сани, а тут такое!
И не было никакой прощальной булочки, не было последнего бутерброда с вареньем, финальных пельменей, завершающего малинового мороженого, — я сел на диету сразу же, вот прямо после звонка. Мне такая внезапность виделась особым мужеством, мне верилось, что она отметилась плюсиком где-то там, наверху, где кто-то невидимый заранее определяет победы в соревнованиях.
Я сел на кефир. Хорошо, если быть честным, то на обезжиренный кефир, апельсины и вареные, без соли, рыбу и мясо. Белков и фруктов я разрешил себе совсем чуть-чуть, но на кефир сделал поблажку.
Его было так много, что от скуки и отвращения я часто качал стакан из стороны в сторону, порождая густые кефирные волны, представлял в пузырьках кефира лунные кратеры, сравнивал его вкус со вкусом сметаны, молока, простокваши, которые уже смутно помнил; не раз фантазировал в стакане белый талый шоколад.
Кефира было много. И сначала он казался мне пресным, обычным, потом однажды окислел, надоев, а через несколько дней в нём начала мерещиться сладость, и она всё росла, росла. Я смирился с кефиром, принюхался, пригляделся.
Как мне хватало сил на бои и тренировки — не знаю. Голова иногда кружилась, и крики Ильи Иваныча: «Голову ниже! Поджимай! Не отпускай его! Через руку!» — качались на кефирных волнах.
В Москву хотелось. Я знал о Москве немного, и оттого больше выдумывал, раздувал фантазийный пузырь. Выезд из родного города в первый раз, и не куда-нибудь, а сразу в столицу, повис сладкой морковкой у носа. Морковка была молодая, отмытая, толстая.
Я взвешивался по десять раз на дню и видел — голодания и тренировок мало.
Отец каждый вечер стал забрасывать Рекса в шлейку и выводить меня на школьный двор. Рекс и отец смотрели на звёзды, а я бегал вокруг школы, смотря на крыльцо, на сирень, на футбольное поле, до мельтешения, пока ноги не начинали загребать одна за другую. Сирень я не видел, но чувствовал: на каждом кругу я на секунды попадал в тугое тяжёлое облако аромата, и потом целый круг пытался от него отдышаться. Мутить начинало быстро: я бегал в застёгнутом зимнем пуховике, и мне было тошнотворно жарко.
В итоге тихого, слабого, медленного меня Рекс целовал в нос и толкал домой. Отец каждый раз набрасывал мне на голову капюшон и бодро хлопал по плечу.
Дома я любовался на тёмные подмышки футболки. Чем шире были пятна, тем жирнее плюсик мне представлялся в небесном зачёте.
Синяя сумка стояла раскрытая с самого начала диеты. За день до моего отъезда она дождалась — я накормил её перчатками и бинтами, формой и боксёрками, и носками с Плуто, и гетрами, и новой спортивкой, в которой «никуда не стыдно». Я примерил новую капу, чёрную с рисунком вампирских клыков, промыл её и убрал футляр с ней в сумку, на самое дно. Мама тоже чем-то кормила сумку, но меня те вещи совершенно не волновали. Самое ценное уже было внутри.
В Москву я выезжал с тремя лишними килограммами.