Ольга Горовая – Калиновый мост (страница 25)
Горловой низкий стон, весь мир у Лэли перед глазами кружится! Или…
Уже на полу, в голую спину плетенная, домотканая ткань дорожки впивается… Когда уложил? Не поняла, не заметила, поглощенная поцелуями и метками-ласками.
Завел ее руки, забросил ей за голову, своими ладонями сверху прижал! А она так его хочет, что в голове трещит и пульсирует, вот правда! От стука пульса уши закладывает! Выгибается, сильнее тянется к Захару!
Его тело на ней, огромное, обжигающее, горячее. Тяжелое. Но Захар на руки упирается. А одежды не осталось совершенно. И так явно чувствует, как его возбужденный и набухший член в развилку ее бедер упирается! Неправильно? Нет, не испытывает отторжения или сомнений! Незнакомое ощущение, да, тревожащее…
Но с ним — желанное! Хоть и страшно…
Толчок-удар! И Лэля не удержалась, закричала от острой боли… В его рот, в разум Захара этим криком впиваясь так, как он в нее проникал, ворочаясь, тяжело дыша и проталкиваясь сквозь плоть, делая их чем-то совсем новым и единым.
Вот как, оказывается, впервые с ним… Все впервые, выходит. Но она не жалела и доли секунды, подалась ему навстречу бедрами.
Захара, как кипятком по холке, от ее крика окатило, когда осознал, понял и сквозь багровую пелену тьмы, замылившую разум и взор… Словно в прорубь окунули. Застыл. Нашел-таки на это где-то силы! А ведь секунду назад ничем не управлял, передав бразды безумию. Не теперь…
Затрясло от того, как тело требовало дальше двигаться. Но он на какой-то неистовой воле сдерживался. Хватит. И так уже до упора в ней…
— Проклятые предки! Прости, лэле моя любимая… — сипло и потрясенно.
К губам припал на ново, ниже… Уже иначе целуя, нежно и глубоко, как зализывая все укусы и метки, что успел на шее и ключицах, на ее полных грудях расставить.
С виной, которая толчками грудь вспарывала. Как пелена спала с головы, одержимость и безумие схлынуло… Жертву ее девичьей крови приняв, унялось?
Ему и в голову не приходило… Да, чувствовал, что наивна и чиста, так это в душе при любом раскладе быть может. Но ведь не шестнадцать и не двадцать даже, пусть и намного моложе самого Захара… Вот и мысли не мелькнуло, что не было никого и никогда еще… Да и не это для него важно… было.
А теперь… И он нахрапом, жестко…
Заколотило пуще прежнего, только от новой волны ненависти к себе, что ей сделал больно. Самой важной и бесценной,
— Ничего… Ничего, родной мой, любимый. Неистовый, — расплылась вдруг в улыбке, хоть и немного принужденной, прикусив губу, эта потрясающая женщина. Выгнулась под ним, как подстраиваясь удобней. Потерлась щекой о грудь Захара, из которой воздух толчками, как из кузнечных мехов.
Вновь ему волосы треплет, ерошит. Целует и нежно, и жарко, хоть он и ощущает, что лукавит немного, больно ей, не отпустило еще. А он себе не может позволить обнять ее, собственным рукам не доверяет.
— Я ведь и сама не знала. И уже легче. Отпускает… А я дальше хочу, Захар! Чтоб до конца твоя! И ты мой целиком…
Он нагнулся, уже нежнее, осторожней прижался к ее рту, целуя с трепетом. Предки! Она его уговаривает? Да Захару самому держаться невыносимо сложно, когда по-живому все, и самое нутро наружу вытащил, вскрыв себе и грудную клетку, и черепную коробку, и брюхо до купы, кажется!
Он невыносимо ее хотел! Безумно, дико! Не тело… Хотя нет, и плоть. Но саму Лэлю больше! Их обоих вместе. И чтоб навсегда так.
Да и у его тела, у безумия собственные доводы и понимание.
Сначала понемногу, тихонько, но уже все сильнее начинает снова двигаться, спаивая их полнее. Задыхается, целуя ее искусанные губы, сипит, ногтями в доски пола впиваясь, вспарывая древесину. Жар грудь испепеляет, взрывает кровь! А когда в глазах полыхнуло алым пламенем, вдавил в ее лоно свои бедра, впился по-новой поцелуем в рот, деля на двоих и дрожь, и удовольствие, которое пока не сумел в совершенстве подарить Лэле…
*Повільно відступи (укр) — медленно отступи
*Йди до мене, леле (укр) — Иди ко мне, лэля.
*
*Я без тебе ніяк! Без тебе все марно, розумієш?!* (укр) — Я без тебя никак! Без тебя все тщетно, понимаешь?!
Глава 13
Электричество отсутствовало. То ли гроза перегрузила не особо мощную сеть, кинутую к дому Захара от лесничества, то ли одно из деревьев упало, порвав провода. Так или иначе, их это не очень расстроило. Горячая вода в водонагревательном баке имелась. Они забрались вдвоем в душ, будто стремясь смыть с себя и недавний страх, и легкий привкус боли, о которой Лэля не жалела совсем, и некое дикое неистовство, всегда ощущавшееся ею в Захаре, пусть и не могла источник уловить. А он этого словно стыдился, пряча глубоко от всех. И от нее тоже, только не утаить им ничего друг от друга уже, казалось.
К тому же у ее мужчины, как выяснилось, на крыше установлены солнечные батареи и аккумулятор к ним, а в подвале имеется дизельный генератор с запасом топлива… Электричеством на самое необходимое они обеспечены на трое суток, точно. А за это время сеть должны отладить. Не впервые подобное случалось.
Предусмотрительно. Даже чрезмерно. Хотя, что она знает о сложностях жизни в горах? Похоже, ничего.
Правда, света им сейчас и не хотелось особо. Зачем, когда в темноте настолько уютно? Кажется, на весь мир — они вдвоем, и гроза уже радует, изолируя от всех, а не пугает. Да и для передвижения по дому хватало мягкого пламени очага в главной комнате. Ну и камин Захар все-таки в спальне растопил…
Лэле так легче было, глазам мягче, вновь четкость вернулась, которую совсем недавно обрела, и девушка, как завороженная, если честно, рассматривала лицо мужчины. Взгляд оторвать не могла! Чем его, удивительно (!), порядком нервировала.
— Я действительно, самый обычный, Лэле. Это ты красивая настолько, что сердце стынет. А я… на что тут смотреть? — чуть ворчливо шепотом попрекал Захар за этот детский восторг, целуя, ловя ртом ее пальцы, которыми Лэля следом за взглядом по его лицу вела.
Будто еще не до конца доверяла глазам, разучилась за эти дни.
— На все! — и не думала соглашаться она, заворачиваясь в руки Захара так, как он ее саму в одеяло кутал. — Ты сам — как Карпаты, все эти горы, леса, расселины, в туманах и изломах которых тысячи тайн и историй, легенд, боли и радости… И в твоем лице то же самое. В глазах море опыта, который ты прячешь, да только, как такое утаить? И каждая линия на твоем лице, — она провела пальцем по складке в углу его рта, по морщинкам у глаз. — Как загадка, отдельная история, которые ты рассказывать не хочешь, а мне узнать охота — сил нет! — со смущенной, но и проказливой ноткой в голосе, улыбнулась Лэля.
Чем его заставила рассмеяться. И это показалось ей настолько чудесным! Весь этот мужчина таким удивительным! Не удержалась, сама потянулась к губам Захара, слизывая его смех, впитывая тот своим телом. Почему-то показалось, что ничего ценнее в ее жизни не было, ничего дороже и важнее этих моментов!
Так и уснула, все вглядываясь в лицо Захара, оплетенная его телом, охваченная руками. И хоть гроза продолжала далеко в горах бушевать, чувствовала себя удивительно тепло, спокойно и надежно. И счастливо настолько, что просто не знала, как такое счастье словами передать!
А утром ничего о буре не напоминало, яркое солнце било в окна.
Глаза у Захара оказались карими… точнее, такого удивительного оттенка, кажется, не встречающегося ей доселе, будто молочный шоколад золотистым медом залили сверху, а потом заморозили. И вот эту нереальную красоту ему в глазницы вложили. Колдовские глаза. Точно, что мольфар, сразу понятно, по одному пронзительному взгляду…
— Как по мне, то ты просто голодная. И сластена к тому же, — кривовато усмехнулся Захар на такое сравнение. — Мои глаза чаще дикими и злыми называли. Жестокими, — отмахнулся.
Но Лэле показалось, что ему по душе пришлось то, как она видит его.
— Ну так ты, наверное, и не смотрел на тех людей так, как на меня сейчас, — разумно заметила девушка, почему-то в третий раз зачерпывая ложкой мед из банки, но так и не намазав на хлеб.
Будто вглядывалась в отблески раннего солнца в этой сладости. Так, как хотела пару дней назад. Все пыталась наверстать и восполнить, увидеть, глазами и пальцами впитать, что за эти дни не могла оценить в полной мере!
— И времена другие были, — зачем-то добавила, сама не поняв к чему, всматриваясь в вязкий золотистый поток в банке.
И голос какой-то странный стал, сама вздрогнула от этого глубинного, словно эхом далеким подсвеченного тона. Холодный, как горная речка. О чем она?.. Лэля себя не поняла.
— Другие… — тарелка, которую Захар именно в этот момент ставил на стол, задребезжала, будто ее придавили сильней, чем следовало.
По его лицу словно все те истории, тайны и загадки, что ночью упоминала, тенью пробежали, проступили нечитаемыми символами, переплетений линий, заломов и морщин на коже… Письменами, которых она не понимала, но все на свете отдала бы, чтобы понять… Лишь для того, чтобы своему мужчине тяжесть на сердце облегчить, свои руки подставить…