Ольга Головина – Вспомнить всё (страница 2)

Он усмехнулся — коротко, без тепла.

— Тебе нужно внимание — бери. Но не из меня насильно.

Внутри щёлкнуло.

— Про мудака я запомнил, — ответил он сухо. — А ничего, что я купил тебе поездку по островам? Это не про внимание?

— Вот и катись в свою поездку! — выпалила она и бросила трубку.

Он усмехнулся, глядя на погасший экран. «Ну, ладно…»

Романов привык решать, а не оправдываться. И в моменты, когда его зажимали в угол, бил наотмашь, не выбирая выражений. Однажды, во время очередной ссоры, не сдержался: «Слушай, Марин, может, тебе попить успокоительное в эти дни? А то ты как необъезженная лошадь». Тогда она разревелась, а он неделю вымаливал прощение, заваливая цветами. Но сейчас вымаливать не хотелось. Хотелось тишины.

Он решил мгновенно. Едет один. Марина не знает ни вылета, ни аэропорта. Всё организовал он. Сам занимался визами и бронями, её загранпаспорт после оформления так и остался в его сейфе.

«Хватит. Достала. Разрыв».

Он резко сел на скамью, восстанавливая дыхание после подхода. Его не остановила потраченная сумма. Анатолий умел прощать себе такие потери, если они ложились в логику его свободы. Свобода дороже.

В его взгляде часто читался не холодный расчёт и не хищная цепкость, а опасная мягкость, которая появляется у человека, привыкшего, что мир чаще всего соглашается с ним ещё до того, как он закончит фразу. Романов был не из тех мужчин, которых не замечают. Высокий, широкоплечий, с лёгкой, почти кошачьей грацией. Лицо открытое, с упрямым волевым подбородком, оттенённое русой трёхдневной щетиной, которую он поддерживал почти нарочно. Волосы тёплого блондинистого оттенка, с меловым холодком, лежали мягкими волнами. Глаза — уже не мальчишески голубые, а словно затянутые стальной дымкой, серо-голубые.

В нём сочетались мальчишеская открытость и взрослая ирония человека, который слишком много раз слышал «да» там, где другие получают отказ. Его уверенности позавидуешь, упёртости — тоже.

Для женщин он — мужчина, после встречи с которым несколько дней ноет сердце, а потом они долго не могут объяснить подругам, почему же, чёрт возьми, ничего серьёзного так и не произошло. Ответ прост. Он относился к тому типу мужчин, про которых говорят — летний полдень. Прекрасен. Ярок. И совершенно не предназначен для того, чтобы оставаться навсегда. Его улыбка сражала многих.

Он не женат и не планировал. Его устраивали свободные отношения с женщинами, по поводу чего с родителями велась постоянная, затяжная война. Кирилл Сергеевич и Алла Борисовна хотели внуков, но никакие намёки, по меткому выражению отца, не могли «вывести их барана на нужный тренд».

Накачав мышцы, но не успокоив нервы, Анатолий вышел из фитнес-клуба. Вечерняя Москва встречала его гулом машин и моросящим дождём. Он сел в машину, завёл двигатель и подумал:

«Завтра нужно съездить к родителям, попрощаться и ключи оставить от квартиры».

Он вырулил с парковки. Впереди дорога домой, где его ждал раскрытый чемодан и тишина, которую он так хотел.

Глава 2

— Так, Аля. Вот всё, что ты просила, — Кирилл Сергеевич Романов выгружал на кухонный стол туго набитые пакеты, и в его голосе звучала гордость человека, успешно выполнившего миссию. — Не нашёл только базилик. Переживём?

— Переживём, — отозвалась Алла Борисовна, уже раскладывая на столе контейнеры, готовясь к ритуалу раскладки продуктов. Её руки двигались размеренно, каждая вещь знала своё место: сыр в холодильник, крупы в шкафчик, овощи в нижний ящик.

— Ещё мороженое купил и молока, тебе на коктейль, — добавил он, будто между прочим, но в интонации сквозило довольство: он помнил, она любит.

— Спасибо тебе, мой родной, — Алла Борисовна подошла и приобняла мужа за талию, прижавшись щекой к его плечу. Жест был привычным, отточенным за десятилетия, но в нём не чувствовалось механической повторяемости — только тепло.

Кирилл Сергеевич на секунду замер, принимая эту благодарность с внутренним удовольствием. Алла всегда чувствовала, ему дороги такие моменты.

— Во сколько он приедет?

— К часу обещал. На обед.

Алла Борисовна замерла на мгновение, глядя на мужа, и в этом взгляде мелькнула тень — быстрая, взмах крыла. Она ничего не сказала, только продолжила раскладывать продукты.

Кирилл Сергеевич распахнул холодильник и с размаху сунул колбасу на полку. Туда же, не глядя, полетели две пачки масла и творог — приземлились с глухим стуком.

— Что? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ничего, — Алла Борисовна слегка улыбнулась. Но Кирилл Сергеевич только крякнул.

— Ну, ты же хотела что-то сказать? Говори уж.

Он захлопнул холодильник и повернулся к жене, скрестив руки на груди. Поза закрытая, но глаза смотрели мягко — он всегда так смотрел на неё, даже когда спорил.

— Не пили его сегодня, — тихо сказала Алла Борисовна, выпрямляясь и глядя мужу в глаза. — Он едет так далеко и не приходил почти месяц. Он вообще перестанет к нам приходить, если будет чувствовать себя неуютно.

— Неуютно... — Кирилл Сергеевич покачал головой, будто пробуя слово на вкус. — Слово-то какое подобрала. А кто ему скажет правду, если не мы? Тридцать три года — возраст Христа. Детей нет, семьи нет. Он как будто всё время куда-то бежит. Только не к жизни, — добавил он уже тише.

— Вот, — Алла Борисовна подняла палец.

— Что "вот"? — Кирилл Сергеевич снова открыл холодильник, словно проверяя, всё ли закинул.

— Вспомни себя молодым. Тебя бы точно выбесило, если бы тебе это сказали. Это сравнение, "возраст Христа", ему сейчас со всех сторон твердят. А гонка эта безумная, да…

Разговоры про образ жизни сына время от времени поднимались Кириллом Сергеевичем в виде прямых вопросов Толе. И эти разговоры никогда не заканчивались хорошо. Алла Борисовна прижала руки к груди.

— Ты помнишь, как он в двадцать пять сказал, что не женится никогда? И что наша архаика его достала. Что люди устают друг от друга и на каждом отрезке жизни будет свой человек и это нормально, — тихо спросила Алла, глядя в чашку.

— Помню, — хмыкнул Кирилл Сергеевич. — Я тогда чуть стол не перевернул.

— Ты не стол перевернул. Ты его чуть из дома не выгнал.

— Потому что есть понятие семейных ценностей! Можно скакать, как мотылёк, опыляя вокруг себя ромашки, чёрт с тобой. Но тогда уж не заводи детей, чтобы они не страдали. А жизнь без продолжения рода я считаю пустой. И мужика, который не может взять на себя ответственность в этом вопросе, а думает только о том, как бы повеселее прожить его никчёмную жизнь, я не понимаю. Это моё мнение. Я его никому не навязываю, — резко закончил Кирилл Сергеевич.

Алла Борисовна посмотрела на него с некоторым недоумением, но промолчала.

— Что?

— Я с тобой полностью согласна, — сказала она, вздохнув. — Только здесь не про ответственность. С ответственностью там всё в порядке, судя по его работе.

Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями.

— Наверное, это всё же про выбор, Кира. Он всегда выбирает или всё, или ничего. Может быть и отношения строит так же, мы просто не знаем. Или семья — или свобода. Или любовь — или независимость. Или идеальная женщина — или никакой. А жизнь устроена так, что приходится брать и то и другое, по чуть-чуть, и мириться с неидеальностью. Он этого не умеет.

Алла Борисовна помолчала, глядя в окно. Иногда ей казалось, что сын живёт так, будто падать ему нельзя. Ни разу. И от этого становилось страшно.

Она вздохнула и опустилась на стул, обводя взглядом кухню — уютную, родную, с вазочками на полках и старой люстрой, которую они купили ещё в девяностые. Взгляд задержался на раскрытом холодильнике, где всё лежало кое-как — Кирилл Сергеевич никогда не умел раскладывать продукты, это была её территория.

— Я столько всего передумала о нём... — голос её дрогнул. — Не понимаю, что не так. Говорят, корни нужно искать в воспитании. Но у него такой пример перед глазами, в твоём лице... Я не знаю. Может, мы где-то передавили… или наоборот — не додали… — она сжала пальцы.

— И я не знаю, — буркнул Кирилл Сергеевич, но из тона пропала прежняя воинственность. — Внуков мы не дождёмся, как я понимаю.

— Да вот не факт.

Он уставился на жену. Алла Борисовна поняла, что фраза прозвучала двусмысленно.

— Я в том смысле, — поспешно добавила она, — что ребёнок может появиться и без семьи. Просто мы с тобой к этому ребёнку никакого отношения иметь не будем и знать про него, скорее всего, тоже.

Лицо её стало печальным и потерянным. Кирилл Сергеевич захлопнул холодильник — на этот раз аккуратнее — и подошёл к жене. Тяжёлая ладонь легла ей на плечо, пальцы чуть сжались, передавая тепло.

— Слушай, — сказал он мягко, почти шёпотом. — Да чёрт с ним. Пусть живёт, как хочет. — Всё равно всё сделает по-своему. Я не буду ему ничего говорить. В конце концов, мне главное, чтобы... — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы ты не переживала. Давай собаку себе заведём? Хочешь?

— О, Господи! — Алла Борисовна всплеснула руками, но в глазах уже затеплилась улыбка. — Кира, какую собаку? Кто с ней будет гулять? У тебя давление, у меня ноги.

— Ну, тогда кота, — не сдавался он. — Коты сами гуляют.

***

История Кирилла Сергеевича и Аллы Борисовны началась задолго до этой кухни, задолго до Толика, задолго даже до их свадьбы. Она началась в душный летний день, когда он, двадцатилетний студент третьего курса, согласился подменить знакомую в приёмной комиссии.