Ольга Головина – Артист (страница 2)

Позже, когда Саша заперлась в своей комнате, а в квартире установилась привычная тишина, Катя попыталась вернуться к работе. Разложила на столе бумаги: отчёт по продажам, контракты, фотографии новой коллекции искусственного жемчуга модного французского бренда.

Пальцы механически листали страницы, а мысли упрямо возвращались к градусу.

Траектория. Всего один градус.

Она слышала, как Сергей прошёл в спальню, и решила подождать – войти, когда он уснёт.

На краю стола лежал тот самый буклет. Театральный. На обложке – фотография крупным планом: лицо мужчины, глаза. В них бушевала такая неистовая, неподдельная мука, что Катя, сама того не желая, задержала на нём взгляд. Артём Громов. Имя было знакомо – мелькало в интернете, в разговорах коллег. Она видела его в паре фильмов и в том самом сериале о лётчиках, который запомнился жестокой правдой жизни. Гений. Затворник. Бренд.

Она отодвинула буклет. В этом образе было что-то, что отозвалось в душе тонкой, щемящей болью – именно то, чего ей сейчас категорически было не нужно.

Каково это – каждый вечер выходить и проживать такую агонию? А может, даже жить в ней… Всё-таки в артисты идут очень специфические люди, с шаткой психикой, наверное… Иначе, как заставить себя впадать в такие состояния по требованию?

Она заставила себя проработать ещё час, проверяя, внесли ли менеджеры в базу всех клиентов после недавней выставки.

Но когда, стараясь не разбудить мужа, легла на край своей половины кровати, перед внутренним взором всплыли не цифры отчётов, а это чуждое, искажённое лицо.

Конечно, Сергей мотает мне нервы, но это сущий пустяк, детские капризы, по сравнению с этим вулканом…

Катерина вспомнила горящие глаза артиста с буклета.

Не представляю, во что бы превратилась моя жизнь, если бы такая магма чувств запылала в нашем доме. Всё познаётся в сравнении. Коснёшься чужого ада и начинаешь ценить свой.

Она осторожно повернула голову и посмотрела на спящего Сергея. Привычный профиль на подушке. И стала думать, медленно, как будто раскладывала пасьянс:

Не так уж всё и плохо. Да, чувств не осталось. Нет страсти, нет прикосновений, нет того тепла, что согревало изнутри. Но всё предсказуемо. На него можно положиться. Да, не в мелочах – в магазин не вытолкаешь, цветов не купит. Но… он отремонтирует любую бытовую технику. Посудомойка, стиральная машинка – сколько уже раз ломались… У неё не болит голова об оплате квартиры, парковки, коммуналки. Все лампочки в доме горят. Фильтры для воды настроены. Во всех шкафах – идеальный порядок, всё в контейнерах, подписано. В доме – лучший интернет, чёткая телефония. Он оптимизировал пространство, как инженер оптимизирует чертёж. Молча, по-мужски, без лишних слов. Но почему так болит душа?

И вдруг стало понятно, что задело так сильно. Человек с буклета кричал свою боль на весь зал – она свою носила молча.

Не надо мне чужих драм, – строго сказала она себе. – Со своей бы разобраться.

Но прежде чем сон сморил, в последний раз увидела эти глаза. Не с афиши. А будто из темноты комнаты. Они смотрели прямо на неё. Без грима. Просто смотрели. И в них не было ни капли той сценической муки. Только усталость. Такая же, как у неё.

Глава 2

Рабочий день начался не со звонка, а с тихой, но настойчивой вибрации телефона, от которой сжалось под ложечкой. Собственница. Дарья Львовна Левова. Встреча была назначена на десять, но она, как хищник, чувствующий малейшую вибрацию неуверенности, предпочитала атаковать вне графика.

Дарья Львовна держала контроль демонстративно и даже не пыталась это скрывать. Она не умела быть фоном. Её присутствие ощущалось сразу – в воздухе, в паузах, в интонациях. Это было не истеричное давление, а плотное, ровное, к которому либо привыкают, либо не выдерживают вовсе.

Она выглядела ухоженной и дорогой, но не для того, чтобы нравиться. Во внешности чувствовалась дисциплина, а не кокетство. Возраст она не принимала, но и не прятала – вела с ним тихую, холодную войну. Инъекции, подтяжки, лазер были для неё не капризом, а частью стратегии. Ни одной случайной детали. Ни одного жеста наугад. Лицо – собранное, почти неподвижное, с тем напряжением, которое выдают только люди, привыкшие всё держать под контролем.

Резкая. Эмоциональная. Легко раздражалась, могла вспыхнуть, но с годами научилась управлять этим – не из мягкости, а из расчёта. На публике – сдержанность. В рабочем пространстве давала себе куда больше свободы. Повышенный голос, жёсткие формулировки, колкие замечания для неё были не срывами, а инструментами. Страх она считала рабочим ресурсом.

Людей оценивала быстро. Не на хороших и плохих – на полезных и бесполезных. Первых держала рядом, вторых не щадила. В словах собеседников слышала не столько смысл, сколько уязвимости – и умела бить точно, иногда резко, иногда почти незаметно, между делом. Именно это и оставляло самое неприятное ощущение.

После разговоров с ней всё выглядело формально корректным, но внутри что-то смещалось. Словно ты вышел из кабинета чуть менее уверенным, чем зашёл.

Сотрудники боялись не столько её крика – хотя он случался, – сколько её внимания. Случайных вопросов. Интонаций, в которых ответственность вдруг оказывалась на тебе. Она не давила резко. Она подтачивала – медленно, методично, так, что человек сам начинал сомневаться, где именно допустил ошибку.

Дарья Львовна совмещала роли собственника и генерального директора, поэтому могла появляться в любом отделе без предупреждения и не считаться с границами. Её кабинет был красивым, но холодным: стекло, металл, постеры Парижа и большой аквариум с синей подсветкой, где рыбы двигались по заданным, почти механическим траекториям.

Екатерину Дарья Львовна не любила, но вынужденно терпела. Негина обладала редкой способностью гасить те «пожары», которые с лёгкой руки Левовой регулярно вспыхивали в разных отделах. Катя делала это без суеты и давления – входила в ситуацию, слушала и спокойно наводила порядок. Не пепелище, а рабочая тишина оставалась после неё.

Но ценность Екатерины была не только в дипломатии. Она держала цифры. Рост маржи, стабильные продажи, чётко выстроенные процессы. У Дарьи была точка сравнения – подруга с аналогичным бизнесом, которая меняла коммерческих директоров каждые полгода. Катя же не просила повышений, не требовала бонусов, не делала карьерных заявлений. Просто работала – системно, точно, без лишних слов.

Екатерина не ждала указаний, приходила уже с готовыми решениями, а иногда внедряла их без согласований, понимая, что других вариантов просто нет. Отдел под её руководством работал стабильно и без сбоев. Для Дарьи Львовны это было одновременно удобно и раздражительно.

Она не могла жить без точечных уколов. Это была её форма дыхания.

– Доброе утро, Дарья Львовна, – голос Кати прозвучал ровно. Входя, Катя ощутила контраст между уютным хаосом своего кабинета и этим стерильным пространством.

– Доброе. Садись, – не глядя на неё, ответила Дарья Львовна. Она что-то писала, потом отложила ручку и, не поднимая глаз, достала из ящика пилочку. Её пальцы, украшенные массивными кольцами, принялись тщательно обрабатывать уже и так безупречные ногти. Звук скрежета по керамике резал тишину.

– Что у нас с продажей жемчужной коллекции? Я не вижу движений.

– Пока нет активных продаж. Коллекция ещё не в бутиках, на складе, – спокойно ответила Катя.

– Как? Почему? – Дарья Львовна оторвалась от маникюра, и её ледяной взгляд ударил в Катю. В нём не было вопроса – был уже готовый гнев.

– Потому что партию из Монако привезли только вчера, под вечер, – голос Кати оставался ровным, как вода в том самом аквариуме. – Вчера шла обязательная приёмка и переупаковка по нашим стандартам.

Екатерина знала это чувство, при общении с Дарьей. Вроде всё делается правильно, точно и чётко, но такое ощущение, что виноват, всё провалил, полное ничтожество.

– Меня это всё не интересует. Меня интересует результат. Когда я увижу продукт в витринах?

– Сегодня, во второй половине дня.

Дарья скривила губы, отложив пилочку со щелчком. Ей яростно не нравилось, как все её брошенные камни тонули в этом непробиваемом спокойствии. Ей захотелось найти щель в броне, задеть, уколоть. И её взгляд упал на лежавший рядом каталог.

– И вот ещё что… – фолиант пододвинулся к Кате слабым жестом, полным напускного безразличия. – Это изделие. Я хочу его видеть у себя на столе через час. Принесите. Оно точно было в последнем заказе.

Катя посмотрела на разворот.

Каталог был открыт на странице с колье. Оно не сверкало – жило. Тончайшая, почти невесомая нить из матового белого золота, напоминавшая паутинку. И в самом её центре, в оправе из таких же тонких, словно вдохновлённых японской каллиграфией лепестков, покоилась жемчужина. Чёрная. Искусственный барочный жемчуг. Он не был идеально круглым; его форма была слегка каплевидной, неправильной, что придавало ему жизненность, некую тайну. Его поверхность была не просто чёрной – она была глубиной. В ней угадывались отсветы баклажанового, тёмного графита, глубокого морского синего, словно в нём заключили кусочек ночного неба или омута. Оно не кричало о роскоши. Оно шептало об исключительности. Одинокая, совершенная жемчужина во тьме. «Сердце ночи»– мелькнуло у Кати название модели.