Ольга Головина – Артист (страница 10)
Они позволяли себе то, чего не могли позволить с другими – злиться, быть слабыми. В этом было больше нежности, чем в любых утешениях.
Сегодня он вернулся домой днём – мокрый, с лёгкой улыбкой. Убрал телефон в карман.
– Попал под дождь? – спросила Алина, выходя в коридор.
Он замер на мгновение. Лёгкая улыбка ещё держалась на лице.
– Да… На другом конце города идёт дождь.
– Ты не раскрыл зонт? – жена указала на предмет, который он всю дорогу держал за деревянную ручку, не задумываясь над его функциональными возможностями.
– Похоже, да, – улыбка его стала ещё шире, виноватой и счастливой одновременно. Он снял ботинки и прошёл в комнату, на ходу скидывая пиджак.
Бейли, проснувшись, метнулся к нему, тычась мокрым носом в ладонь, виляя хвостом, описывающим в воздухе широкие круги. Вся его собачья суть кричала: «Ты пришёл! И ты пахнешь счастьем!»
Алина осталась в дверном проёме. Руки скрещены на груди. Не агрессивно – изучающе.
– Что-то происходит, Артём? – голос приглушённый, будто боялась спугнуть ответ. – Мне стоит беспокоиться?
Громов повернулся. Контраст был резким: минуту назад он ловил ртом тёплые капли и чужой смех, теперь – тишина их прихожей и её взгляд. Не подозрительный. Растерянный.
– Беспокоиться? – переспросил он ровно. – Из-за дождя?
– Из-за того, что ты, всегда предусмотрительный, промок, как подросток. И улыбаешься так, будто выиграл в лотерею. – Алина сделала шаг, не к нему, а будто чтобы лучше рассмотреть. – Такого я не видела давно. Забыла, что такое бывает.
Он смотрел на неё. Аккуратно уложенные волосы, домашнее платье, лицо – не злое, беззащитное перед непонятным.
– Ничего не происходит, Алина, – сказал он. Голос мягкий, но с твёрдой нотой. – Просто был хороший дождь. И я забыл про зонт. Иногда полезно забывать.
Артём прошёл в спальню. Бейли потопал за ним.
Алина осталась стоять. Потом медленно подошла, подняла мокрый пиджак. Привычное, почти механическое движение. Вышла в коридор за плечиками, но, взяв их, прошла на кухню, встала у окна.
Она ощущала тревогу, замерла, но не давала мыслям разогнаться. Глубокий вдох. Теперь предстояло решить: сделать вид, что трещины нет, и жить дальше, с каждым днём замечая её всё отчётливее – или найти причину.
Глава 7
Сергей проснулся за несколько минут до звонка будильника. Открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь к пустоте внутри. Предстоящий день не сулил ничего – ни радости, ни даже привычного раздражения.
Он встал. В ванной двигался тихо, автоматически, не глядя на своё отражение в зеркале. Зачем? Там был просто мужчина средних лет, с лицом, с которого давно сошло ожидание. Бритьё, умывание – это были не ритуалы ухода за собой, а техническое обслуживание некоего механизма.
На кухне он открыл холодильник. Чувство голода куда-то исчезло, растворилось в общей апатии. Закрыл дверцу. Ему не хотелось есть, не хотелось пить, не хотелось выходить из дома. Но бездействие было ещё невыносимее. Сергей оделся не глядя, не проверяя. Это уже не имело значения.
Такое состояние не наступило вдруг. Оно подкрадывалось медленно, как сумерки. Сначала просто потускнели краски мира. Потом слова, которые он слышал и произносил, потеряли свой вкус и вес, стали плоскими звуковыми картинками. Потом из жизни ушла радость – не с прощальным вздохом, а тихо, как уходит вода в песок.
Работа хоть как-то оправдывала существование. Там были задачи, логика, чёткий алгоритм «проблема-решение». Его ценили за это. Раздражала глупость других, их неспособность думать на шаг вперёд, но это был здоровый, почти привычный раздражитель, подтверждавший его нужность.
Дом стал другим. Где-то по пути он, сам того не заметив, выпал из общего ритма семьи. Жена и дочь жили своей жизнью – стремительной, насыщенной, общаясь на языке, который он всё хуже понимал. Он превратился для них не в мужа и отца, а в функцию. В источник денег, в мастера на все руки, в тихого сожителя. Его присутствие стало настолько непритязательным, что перестало замечаться. Стал ресурсом.
Его ум, от природы склонный к бесконечному анализу, лишённый настоящих сложных задач, начал пожирать самого себя. Сергей выстраивал мрачные цепочки рассуждений, рисовал катастрофические сценарии. А однажды в голове застряла и стала навязчивой мысль: «
Иногда эти тёмные мысли вырывались наружу. И по мгновенному, едва уловимому напряжению в её лице, по тому, как она отстранялась не физически, а внутренне, понимал: она его не понимает. Его логика для неё – белиберда. Его боль – странный бред. Между ними выросла стена из толстого, звуконепроницаемого стекла.
Когда-то Сергей сам жаждал этой тишины и расстояния. Просил, чтобы от него отстали с мелочами, с вопросами, с требованием участия. Он приучил их к автономности. И они научились. Безупречно. Теперь же, когда его начало душить это одиночество втроём, оказалось, что вернуть всё назад невозможно. Дочь жила за дверью своей комнаты в мире наушников и экрана. Жена, возвращаясь, приносила с собой работу, уходила в цифры и планы, в пространство, куда ему хода не было. Вечера стали абсолютно пустыми. И самое страшное – тихими. Тихими до звона в ушах.
Ему захотелось простого человеческого тепла. Но к кому за ним обратиться? Его робкие попытки «пригодиться» – починить протекающий кран, собрать полку – натыкались на вежливое, быстрое «спасибо». Его невысказанное, детское ожидание похвалы, восхищения его умением, встречало лишь лёгкое недоумение. «Ну и что? Так и должно быть» – говорил её взгляд. Работа должна быть сделана хорошо, это аксиома, не требующая награды.
Раньше его спасением был кабинет, где он мог часами изучать каталоги монет или чертить схемы. Теперь и это убежище опустело. Знания стали пылью, хобби – бессмысленным собирательством. Сергей стал бесцельно бродить по квартире. Замирал в дверях комнаты дочери, стоял на пороге гостиной, глядя на согнутую спину Кати, всю устремлённую в свет экрана. Его молчаливое присутствие длилось несколько мгновений, пока они не чувствовали его взгляд и не поднимали головы. И тогда он встречал один и тот же вопрос в их глазах. «Что?» Всего одно слово. Но в нём заключалась вся бесконечная пустота его ненужности.
Он потерял почву под ногами не в квартире, а в самом себе. Опора, внутренний стержень – куда-то провалились, оставив его в состоянии вечного падения.
Наливая себе остывший чай, он увидел чашку Сашки. Яркую, с забавным котом. И вдруг память, спасаясь от наступающего небытия, рванулась вспять.
Он вспомнил. Вспомнил, как ждал этого ребёнка. Как по договору с клиникой мог присутствовать на родах. И как в самый важный момент его сорвали на аврал в петербургский филиал. Он провёл двенадцать часов в бешеной работе, а в поезде обратно провалился в тяжёлый, беспробудный сон. Случайно – всегда есть это роковое слово – он убрал телефон в сумку, а сумку – в багажный рундук под полкой.
Его растолкали. Сильный толчок в плечо. На него смотрели попутчики с раздражением.
– Да возьми ты трубку! Нас всех уже разбудил.
Сергей извинился сиплым голосом и полез в рундук. Тридцать два пропущенных. Сердце упало, превратившись в комок ледяного ужаса. Рожает.
Перезвонил. Ей было не до телефона. Написал: «
Она позвонила уже из предродовой. Голос был тонким, прозрачным от боли.
– Сейчас буду! Как ты? Скорую вызвала?
– Нет… Сосед отвёз. Пока терпимо, но я боюсь…
Он бежал. Бежал по перрону, по лестницам, ловя такси, бежал по длинным, пахнущим лекарствами коридорам. Скинул мокрую от пота футболку, на голое тело натянул бумажный халат. Руки дрожали. Вошёл в палату.
Катя лежала на боку вся съёжившись от боли. Лицо было землистым, губы белые, потрескавшиеся. В глазах стоял немой, животный страх. Он взял её холодную руку и начал массировать ладонь. Не потому что знал, как помочь, а потому что надо было хоть что-то делать. Нельзя же просто сидеть и смотреть, как её корёжит от боли. Жена застонала – тихо, страшно, и этот звук пронзил его насквозь.
Слабая родовая деятельность. Много часов. Врач предложил кесарево. Они согласились почти с облегчением.
Дальше – смутный калейдоскоп. Каталка, яркий свет операционной, голоса. И сквозь них:
– У вас девочка.
Эти слова прозвучали для него как песня. Всё остальное – шум, суета, слова – стёрлось. Он запомнил только: маленькое, недовольное, алое личико на голубой пелёнке.