Ольга Гобзева – Тропы служения. Путь киноактрисы в монастырь (страница 1)
Тропы служения
Путь киноактрисы в монастырь
Ольга Гобзева
© Ольга Гобзева, 2026
© Ксения Мартынова, иллюстрации, 2026
© Владимир Ходаков, фотографии, 2026
ISBN 978-5-0069-5569-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Актриса Ольга Гобзева. Фото 1962 г.
ТРОПЫ СЛУЖЕНИЯ
Путь киноактрисы в монастырь
Мой отец Фрол Акимович Гобзев уже более месяца лежал без движения.
– Хочу собороваться, пригласи батюшку!
Отец Георгий Бреев на другой день был в нашей квартире, неподалёку от Покровки. Отец с трудом поднялся, увидев Батюшку, и опустился на колени на время, пока длилось таинство соборования. Отец Георгий вычитал все положенные молитвы и все семь Евангелий. Батюшкино соборование совершило чудо – отец мой встал и ходил до конца своих дней!
Чудо произошло и со мною, когда в детстве я умирала от воспаления лёгких. Чтобы порадовать меня, старшая сестра Даша принесла куклу, которая была необыкновенно хороша: с закрывающимися голубыми глазами и длинными ресницами. Такой куклы я ещё не видела! Годовалая Танечка раскричалась, чтобы куклу отдали ей.
– Она разобьет! Не давайте…
Чтобы успокоить ребёнка, куклу отдали…, и через мгновение, фарфоровая головка брызгами разлетелась по комнате, а большие глаза покатились по полу. Скамейка, на которой сидела Даша, бешено закрутилась, поползли багровые полосы через всю комнату: они свивались, растягивались, путались, тянулись… Когда очнулась, то увидела папу, который, стоя на коленях, молился, обращаясь к маленькой иконе Спасителя…
– Спаситель спустился ко мне! Одет был так же, как на иконе: под синим хитоном, виднелся красный…, поднявшись на кровати, я не отрывала от Него глаз, повторяя:
– Крест, на крест, крест, на крест!
Отец вымолил меня тогда, как впоследствии, вымолил протоиерей Георгий Бреев моего парализованного отца, совершив таинство соборования.
В семье
В начале осени 1941 года, когда началась эвакуация из Москвы, наша семья осталась в Подмосковье, в Валентиновке.
Мама рассказывала, что, в начале войны отец пошёл к Матроне Московской и услышал:
– Никуда не уезжайте, не то потеряете детей!
Отцу, который был первоклассным шофёром, выдали пропуск «на право беспрепятственного движения по городу Москве позже 01 часа», подписанный комендантом Москвы генерал-майором Кузьмой Романовичем Синиловым. Вначале он возил на «козлике» кого-то из военных начальников, а затем на грузовике эвакуировал с фронта раненных.
Бои были под самой Москвой. Под огнем едва успевали подбирать раненых бойцов. Отец работал по ночам. Он хорошо знал Москву и в темноте пробирался на ощупь, по трамвайным линиям. Часто отцу приходилось везти в кузове солдат, лишившихся рассудка. Когда он приближался к Кащенко, санитары хором кричали:
– Фрол, беги! – опасаясь за его жизнь, так как больные начинали догадываться, куда их везут.
Отец Фрол Акимович Гобзев. Фото 1928 г.
Как-то, возвращаясь с электрички, он был ранен. На нашей улице взорвалась авиационная бомба. Из-за контузии папу комиссовали. Он изумлялся: «на передовой, не царапины, а тут…». Когда поправился, стал шофёром кого-то, о ком нельзя было говорить. Мама рассказывала, как по нашей улице вели колонну военнопленных. Один из пленных, «совсем мальчик», – как говорила мама, забежал в сад, и стал подбирать паданцы под яблонями. Мама пожалела немца и отдала ему кошёлку яблок.
Немцев отогнали от Москвы, и в конце ноября родители решили перебраться в город. В небольшой комнате коммуналки, где вместе с родителями стеснились старшая дочь – Даша, которая стала первокурсницей Плехановского института, шестилетняя Зоя и четырёхлетний Славик, было очень холодно. На даче-то печка!… Отец стал выстукивать стены и нашел дымоход. Погреться у буржуйки приходили подростки, которые вместе с Дашей сбрасывали с крыши нашего дома зажигательные снаряды.
Мама рассказывала, что горевала: «третий год войны, а она вот-вот родит…», и увидела во сне, что смотрит на небо, и видит там себя, с таким же животом!». После этого сна я и родилась в роддоме, который находился под Южным мостом неподалеку от Казанского вокзала. Была четвёртым по счёту ребёнком в семье; после меня родилась Танечка.
…Яркий солнечный свет растопил снег возле подъезда. Пасха! Двор чисто выметен. Дети в обновках. У нас с Таней тоже новые платья и туфли. Мы нарочно не застёгивали пальто, чтобы все могли видеть наш наряд. Мама сшила их из обрезков ткани, которые приносил отец из гаража Московского Комитета партии. Эти обрезки выдавались для мытья машин, но они были такие новые и красивые, что мама, сочетая разные куски ткани, создавала что-то необыкновенное.
С клумбы в середине двора, которая в пасхальные дни превращалась в горку, мы катали раскрашенные яйца. Если одно яйцо дотронется до другого, то ты выиграл! Это было не просто потому, что яйца катились не прямо, а заворачивались. Потом мы «чокались» яйцами: «Христос Воскрес!», а дома папа пел для меня тогда непонятное: «…смертью, смерть поправ…»
А накануне, в Великую субботу, мы с мамой шли по Басманному переулку в Елоховский собор, чтобы освятить куличи, пасху и яйца. Мама закрывала сумку вафельным полотенцем, и мы надеялись, что в доме не догадаются, куда мы идём. Кое-кто из наших соседей также, прячась, шли в церковь. Скрываться приходилось, так как в доме организовали «фракцию», которая вела антирелигиозную пропаганду. Родители рассказывали, что однажды у всех в доме отобрали паспорта. Называлось это «паспортизацией». Некоторым паспорта не выдавались, и они должны были покинуть Москву и селиться где угодно, только не в городах. К счастью, главным во «фракции» оказался мамин земляк. Он вернул родителям паспорта.
В двадцатые годы прошлого века отец забрал семью и уехал из деревни в Москву, где, как говорили друзья, легче затеряться им – «раскулаченным». Вначале устроился на Казанской железной дороге, а потом шофёром гаража Московского Комитета партии.
Мама Ксения Ивановна Гобзева (1909—2015) вместе с детьми Славой, Танечкой и Олей во дворе дома в Басманном переулке в Москве. Фото 1949 г.
Валентиновка
Родители скучали по деревне. Мама рассказывала, что почти каждый вечер соседки собирались у них в доме за рукоделием и красиво пели. Их дом был самым большим в деревне.
Однажды папа вернулся домой и радостно объявил, что на работе образовался дачный кооператив и ему предложили в него вступить, нужно только заплатить первый взнос. Мама тоже обрадовалась и сказала, что готова экономить ещё больше, лишь бы быть на земле.
И начиналась новая жизнь! Ранней весной, в апреле, мы собирались и ехали за город на папином грузовике. Тонкая трава, жёлтые серёжки на берёзе и головастики! Очень хотелось поймать хоть одного в мелкой лужице, но они проскальзывали между пальцев. А одуванчики! Наша «просека», так называли улицу за калиткой, сплошь покрывалась золотистым светом.
Первыми цвели сливы, они отличались бледно-зелёным свечением, потом вишни, которые брызгались водопадом по всему саду, потом зацветали яблони, они были самыми нарядными и, торжествовали над садом, розовея от удовольствия.
Тёплый безветренный день, солнце закрыто высокими тонкими облаками, и небо опускает на землю мягкий рассеянный свет. Пышно цветёт белый шиповник, его запах окутывает всё вокруг и, кажется, что плывёшь в этом аромате, как рыба; а если долго лежать в траве и смотреть в небо, то постепенно растворяешься, ты – исчезаешь…, тебя нет… и ты, как трава или облако.
В сумерки начинался лягушачий концерт. С речки раздавались рулады хорового пения. Иногда дрожащий звук затихал, а потом разгорался снова, и этот дивный концерт нёсся над Клязьмой, над берёзовой рощей и прилетал к нам, сидящим в саду у самовара.
Отец молился. Он подолгу простаивал на коленях в правом углу комнаты, а Славик забирался ему на спину покататься и тоже «творил поклоны». «…Спаси и сохрани моих детей» – шептал отец.
Спускаясь с крыльца в сад, отец глубоко вздыхал и, обращаясь к верхушкам сосен, восклицал:
– Слава Тебе, Боже! Слава Тебе!
Эти слова произносились каждый день! Когда мы не слушались отца, самым бранным и обидным для нас было слово «оглашенные!» Я тогда не понимала кто такие «оглашенные», но мы притихали и переставали баловаться.
Осенью вся терраса была завалена корзинами со сливами и яблоками. От яблок, особенно от антоновки, исходил терпкий сильный дух…
Родители с братом Славой на даче. Фото 1930-х гг.
Почему пошла в актрисы?
Огромные дубовые двери поддались не сразу, а когда вошла, то удивилась чудесному пространству с колоннами и белой мраморной лестницей. Стала подниматься вверх, подошла к двери, из которой слышались голоса:
– Ты к нам? – спросила красивая женщина:
– К Вам!
Села на свободный стул. Девочка, чуть старше меня, читала стихотворение М. Ю. Лермонтова
– Ты с кем-нибудь занималась?
– Нет, – отвечала я.
– В каком ты классе?
– В пятом.
Её звали необыкновенно – Маргарита Рудольфовна! Я пришла в кружок Художественного Слова, а прекрасный дом назывался Центральным домом детей железнодорожников. Раньше это была городская усадьба золотопромышленника Н. Д. Стахеева, племянника известного художника И. Шишкина.