Ольга Фишер – Кира в фокусе (страница 3)

– Можно подумать, он будет ее есть…

– И то верно, – вздохнула Майя. И тут же засмеялась в своей легкой, приятной манере. Оптимист, что с ними делать. – Ну и фиг с ней, с морковкой. И со здоровым питанием. Люблю чай-кофе, а ребенок любит булки. Что тут такого?

Кира условно разделяла своих подруг на “одиночек” и “мамашек”. Чем старше она становилась, тем меньше оставалось первых и тем больше появлялось вторых. С Майей они познакомились на этой самой детской площадке, когда дети были еще совсем маленькими: Дениске было одиннадцать месяцев, а Владику – десять. Кира тогда чувствовала себя совершенно опустошенной и отупевшей после декрета. В голове были исключительно педприкорм, подгузники с удобными липучками, детские песенки и прочее из этой же серии. На голове был дежурный хвостик с петлей. Кукешка, как ее называла Кирина мама. Одевалась она в дежурные джинсы, еще оставшиеся с беременности, вместе с килограммами от последней, и в безразмерные свитера. Летом, понятное дело, в футболки. Макияжа ноль. Сил ни на что не оставалось.

Майя была совсем другой. Кира сразу ее заприметила. Вроде и ребенок маленький совсем, а она, тем не менее, в прекрасной форме, одета если не всегда с иголочки, то хотя бы внятно, макияж отменный. Охота ей заморачиваться. Сначала Кира отнеслась к Майе настороженно, даже враждебно. Сразу в своем воображении заняла оборонительную позицию. “Может, у нее ребенок постоянно спит. А по профессии она стилист-имиджмейкер, вот только краситься и умеет”. Но незнакомка сразу расположила Киру к себе, спросив:

– Не знаешь, где тут поблизости кофе можно взять? Мы только что в этот район переехали. И мне срочно нужен латте, иначе я за себя не ручаюсь. – И она задорно рассмеялась, а Кира поняла: наш человек.

– Не поверишь, а я как раз веду внутреннюю борьбу, можно ли выпить третий кофе сегодня. Отведу тебя сейчас в мое любимое местечко. Не идеальное, конечно, но для нашего района вполне себе.

Они сразу же перешли на ты и, довольные друг другом, подхватили коляски с детьми и помчались в кофейню.

Прошло уже три года, а ничего не изменилось. Площадка, кофеинозависимость… Хотя нет, кое-какие изменения в жизни обеих подруг все же произошли.

– Подожди-ка, почему это вы пошли за чаем? А как же твой обычный кофе?

– Да так что-то, захотелось… Как дела у тебя? Сто лет не виделись, – перевела разговор Майя.

– Давай ты лучше в двух словах расскажи. Чую, что-то у тебя интересное есть.

– Если в двух словах: Я беременна! – И Майя стала с любопытством вглядываться в лицо Киры, ожидая реакции.

– Вот так пожалуйста!!! Ну что, мать, поздравляю! И правильно, а чего сидеть-то. Shit is getting done.

– Что-что? Это по-нашему что значит? – Майя знала, что Кира любила вставлять в речь слова из разных языков, и не обижалась (а некоторые обижались, считая это высокомерием).

– Ну, в смысле, дела делаются, проекты завершаются. Сказала бы, солдат спит – служба идет… Слушай, а какой срок-то?

– Двенадцать недель. Как раз можно рассказывать, ты одна из первых. Пока только родители знают и сестра Егора. Конечно, сразу ахать и охать начали. Не летайте в отпуск, да кофе не пей. Самое смешное, что от кофе меня воротит. Опять токсикоз, как в ту беременность.

– А пол, поди, еще не узнали?

– Не, на следующем УЗИ должны сказать, месяца через полтора вроде бы. Ну, нам все равно.

– Отлично, Майюш, очень за вас рада. Я так и думала, что вы скоро опять пытаться будете.

– Да, решили попробовать и бац, сразу получилось. Ну, раз уж я не работаю все равно, то чего тянуть, пусть разница маленькая будет.

– Конечно, а поработать успеешь, как оба подрастут. – Если уж быть до конца честными, то в эту теорию до конца не верили ни Майя, ни Кира, но Кира знала, что ответить нужно было именно так.

– Ну ты знаешь, мне главное, чтобы у мужа работа была. Я-то найду, чем бы мне заняться. А пока сконцентрируюсь на детях, – последнюю часть Майя добавила как будто бы даже пафосно.

Надо сказать, что Майя не особенно удачно прикидывалась, что работа ее интересует. Она закончила некий малоизвестный институт в двадцать два, пять лет проработала секретарем в какой-то скучной компании, производящей оборудование (какое именно, Майя никогда не упоминала), и с удовольствием ушла в декрет уже за четыре месяца до родов. Она, как сама считала и любила рассказывать, удачно вышла замуж за парня из состоятельной семьи, работающего в семейном бизнесе, в двадцать семь родила и работать больше особым желанием не горела. На вопрос о профессиональной деятельности она сейчас весело отвечала: “Работаю мамой”, – а если собеседник не вдохновлялся в достаточной степени, то она добавляла убийственный аргумент: показывала фотографии поделок, которые она делала с сыном, которые по сравнению с теми сомнительными художествами, на которые изредка решалась Кира, казались полотнами Моне на фоне урока рисовании во втором классе общеобразовательной школы.

Карьера в современном обществе обычно (хотя и не всегда) делается в то же самое время, что и рождение и воспитание детей, с двадцати плюс до сорока плюс. Дальше уже с детьми сложно, а с карьерой, пусть и не так сложно, как с детьми, но и не лайтово. Никто просидевшего в декрете специалиста обычно с распростертыми объятиями не ждет, если только он не слушает подкасты по своим рабочим темам на детской площадке и не читает профильные статьи в топовых журналах во время кормления (это уж было совсем не про Майю).

По подозрению Киры, Майя хотела родить трех детей и, что называется, засесть дома, благо муж умел зарабатывать, а она любила тратить, и все были довольны. Особой интеллектуальностью она не отличалась, о чем сама же часто рассказывала, тут без обид.

– Ой, я вообще не люблю напрягаться. Книги, конспекты. В институте мне так все это надоело, что хочется работу без особого стресса, чтоб попроще. Напрягаюсь я и так достаточно, с домашними делами, заботами о ребенке. Да и, скажу тебе честно, мне нравится просто отдыхать, тупить в телефоне.

– Слушай, а кому это не нравится? Я тоже иногда это делаю. Чтобы энергию, что ли, сберечь, даже не знаю. Ой, да что греха таить, сегодня, пока ты не пришла, я с большим успехом занималась именно этим. Иногда мне кажется, что я вообще не в состоянии ничего выдать. Хочу просто залечь на диван, накрыться пледом, поставить на журнальный столик чашку чая, рядом вазочку с шоколадными конфетами, и вперед, в мир легких цифровых развлечений, в мир информационного перенасыщения, в которым так трудно быть абсолютно довольным и не хотеть еще. Ведь, если вдуматься, раньше людям нужно было бегать за развлечениями, а сейчас нужно бегать от них.

– А зачем, собственно, от них бегать? Мне нравится возможность выбора.

– Да, но потом платишь за это чувством опустошенности. Как когда ты утоляешь голод фастфудом. Вроде и полный живот, а удовлетворения нет, и хочется еще, чтобы хоть как-то себя порадовать. В общем, замкнутый круг. И до людей часто тяжело достучаться через медиашум.

– Ну да, это сейчас заряженная тема. Less is more…

– Точно. Для меня это скорее про искусственное сужение своего инфопространства как путь к качественному развитию и счастью.

– Любишь ты философствовать, мать. И все равно я тебя люблю, и за это тоже.

Мысли эти в достаточной степени лежали на поверхности, но для Майи этого было уже почти чересчур. И тем не менее, Кира очень любила Майку. В первую очередь, конечно, за оптимизм. Заболеет ребенок: хорошо, что температура всего 39,5 – у некоторых до сорока поднимается. Опоздали на самолет: а вдруг он бы все равно упал? Машина сломалась: у некоторых вообще нет машины. На вопрос “как дела” Майя всегда отвечала “все отлично / классно / замечательно”, а если было объективно не очень, она говорила “неплохо”. Кира все время пыталась у нее учиться и приговаривала как мантру: опоздала на автобус – подожду следующего. Но бесит, я же в кое-то веки вышла вовремя. Этим обычно упражнения по оптимизму заканчивались, уступая место злобе дня. Хотя, надо сказать, Кира сама была оптимисткой, но по сравнению с Майей казалась унылом декадентом.

Мама Киры, которая лично Майю не знала, но много слышала от нее от Киры, сформировала у себя четкое мнение, что человеком та была поверхностным. Однако какая-то связь с космосом у нее все же была. Просто эта связь находила не совсем стандартные выражения.

Как-то раз она, например, сильно удивила Киру фразой: “Но ведь Левин у Толстого – совсем не положительный персонаж. Он так высокомерен”. Кира отнюдь не была согласна с этим. Левин очень ей нравился. Нравилось его великодушие, его честность, его чистая любовь к Кити, его готовность поддерживать Долли. Но смысл в словах Майи был, она тоже уже подходила к этой мысли о его высокомерии, проявляющемся, например, в отношении к Облонскому. Мысль не такая уж новая. И все-таки человек, читающей ее безмерно любимого Льва Николаевича, да еще и между строк, уже не мог ей казаться ей поверхностным. Возможно, поверхностность Майи подкреплялась ее имиджем вечной оптимистки. Как будто бы оптимизм и позитивность не могут быть глубоким, а страдание – единственный путь к истинному познанию и просветлению…

Или иногда Майя удивляла ее чем-то простым, но очень тонко подмеченным, и подавала это так, будто это общее место, все знают и вообще не стоит упоминания. При этом, если мысль оказывалась серьезной, без улыбки, то Майя быстро выводила ее назад в позитив.