Ольга Филиппова – Пепел невинности (страница 2)

Он видел, как губы её шевелятся, и ему почудилось, что она что-то напевает – не молитву, а какую-то старую, canario напевку, колыбельную, может быть. И это было хуже всего. Это выводило её поступок за рамки церковной добродетели в какую-то иную, языческую, природную область.

Инес подняла старика, отряхнула его одежду тем же жестом, каким отряхивала бы платье после работы в саду, и сунула ему в руку не монету, а ломоть хлеба, который несла, должно быть, домой. Старик что-то пробормотал, не глядя на неё, и поплёлся прочь, качаясь, как повреждённая мачта.

Только тогда Инес выпрямилась и встретилась взглядом с отцом Алонсо.

Он стоял на ступенях собора, в своей чёрной сутане, с лицом, ещё хранящим отблеск недавнего величия проповеди. А она – внизу, на залитой солнцем площади, с испачканным подолом и пустыми руками.

Он ожидал увидеть в её глазах смущение, испуг, может быть, даже подобострастие. Он был священником, фигурой власти. Она – простой девушкой.

Но в её глазах не было ничего этого. Была лишь лёгкая усталость и то странное, глубокое спокойствие, которое он видел у мистиков на портретах – но не у реальных, истеричных женщин, предававшихся экстазам в монастырях, а у тех, что смотрят с фресок раннего Возрождения. Взгляд был прямой, ясный и бездонный.

Она не опустила глаз. Не сделала реверанс. Она просто смотрела на него, и ему вдруг показалось, что это не он, а она видит его насквозь. Видит его сомнения, его усталость, его интеллектуальную гордыню, его страх. Видит того человека, что прячется за рясой.

Кровь ударила ему в лицо. Не гнев, а какое-то странное, щемящее чувство стыда. Стыда за свою неискренность, за свои напыщенные слова с кафедры, за то, что он стоял здесь, наверху, а она была там, внизу, и делала ту самую работу, которую он лишь описывал.

Он кивнул ей – сухо, коротко, по-начальственному – и резко развернулся, чтобы уйти внутрь собора, в свой спасительный сумрак. Но образ её – склонившейся над падшим, без тени отвращения, – уже впитался в него, как чернила в пергамент. И он чувствовал, как что-то в нём, тщательно выстроенное, дало трещину.

Он шёл по пустому теперь нефу, и эхо его шагов звучало насмешкой. «Благодать… смирение… милосердие…» – слова висели в воздухе мёртвым грузом.

А на площади, под ослепительным солнцем, Инес вытирала руки о платок и уже думала о том, что придётся идти за хлебом снова, и о том, как бы поскорее добраться до дома, чтобы успеть приготовить ужин отцу, пока он не вернулся с моря. Она уже забыла о священнике на паперти. Для неё он был всего лишь томю пейзажа власти, далёкой и непонятной, как король в Мадриде.

Она не знала, что стала его искушением. Не плоти – нет, отец Алонсо давно и гордо усмирил в себе эту слабость, – но духа. Искушением той простой, немудрёной правдой, которой он, со всем своим образованием и умом, уже не мог обладать.

И она не видела, как из-за колонны собора за ней наблюдала другая пара глаз. Узкие, подслеповатые глаза доньи Каталины, в которых любопытство быстро сменилось холодным, ядовитым интересом. Интересом паука, заметившего, как в его сеть попалась не просто мушка, а мушка, привлекшая внимание чего-то большого. И это сулило интересную игру.

Донья Каталина улыбнулась беззубым ртом и медленно, как бы невзначай, двинулась вслед за удаляющейся Инес, уже смакуя в голове первые, сочные зёрна будущей сплетни.

Глава 4.

Отец Алонсо не находил себе места. Библиотека, его единственное убежище на этом острове, где даже книги казались пропахшими солью, вдруг стала ему тесна. Фолианты с золотым тиснением, труды отцов Церкви, трактаты по теологии – всё это вдруг померкло, стало пыльной бутафорией, набором умных, но безжизненных слов.

Образ девушки не отпускал его. Он вставал между ним и строкой Августина о благодати. Он являлся ему в узорах на кожаных переплётах. Это было не плотское желание – он бы с неистовством затоптал его в себе, как грешную мысль. Это было нечто более опасное и неуловимое. Он завидовал. Завидовал той пронзительной, животрепещущей простоте, с которой она совершила свой поступок. В его мире всё было опосредовано текстом, догмой, ритуалом. В её мире доброта была действием. Прямым и немедленным. Как удар ножа.

Он должен был увидеть её снова. Не для того, чтобы обладать ею. А для того, чтобы понять. Разобрать этот феномен, как он разбирал сложный богословский тезис. Приблизиться к этому источнику живой, а не книжной веры, чтобы… чтобы что? Убедиться в его подлинности? Уличить в еретической простоте? Он и сам не знал.

Предлог нашёлся сам собой, благородный и безупречный. Духовное наставничество. Забота о пастве. Он вспомнил, что видел её на мессе, но редко. Возможно, её вера нуждалась в окормлении. Возможно, она заблуждалась. Это был его долг.

Он отправил служку разыскать её. Не приказал явиться – нет, это было бы слишком грубо. Вежливо попросил зайти, когда она будет неподалёку. Он дал мальчику мелкую монету, чтобы тот запомнил дом, и чувствовал себя при этом гадко, как соглядатай.

Она пришла на следующий день. Стояла на пороге его библиотеки, сжав в руках скромную корзинку, вся залитая послеполуденным солнцем, которое выхватывало её из мрака коридора. Она казалась существом из иного мира, занесённым сюда случайно.

– Вы звали меня, отец? Голос у неё был тихий,но не робкий. Мелодичный.

– Входи, дитя мое. Не бойся. Он сам услышал фальшь в своей пасторской интонации.

Она переступила порог, и её глаза широко раскрылись от изумления. Она никогда не видела столько книг. Она смотрела на них не с благоговением, а с наивным любопытством, как на диковинных, неподвижных зверей.

– Садись. Он указал на дубовую скамью.

– Я не испачкаю? – она беспокойно взглянула на свои простые башмаки, на подол платья. Этот простой вопрос снова заставил его почувствовать себя нелепым и вычурным в своей учёности.

– Книги пережили и не такое, – сухо сказал он. – Я видел, как ты помогала Эстебану. Старику на площади. Это… достойный поступок.

Она удивилась.

– Но он же упал. Кто угодно на моём месте сделал бы то же самое.

Вот оно. «Кто угодно». Это была её истинная вера. В то, что люди по природе своей добры. Эта мысль была еретической сама по себе, ибо противоречила учению о первородном грехе. Но звучала она из её уст с такой убеждённостью, что он не нашёлся, что возразить.

– Не всякий, – пробормотал он. – Мир полен жестокости и равнодушия. —Значит, им нужно напоминать, – просто сказала она. – Иногда достаточно помочь одному человеку, чтобы он сам потом помог другому. Как круги на воде.

Он смотрел на неё, и его ум, привыкший к сложным умозаключениям, не мог справиться с этой детской, неопровержимой логикой.

Он спросил её о вере. Она отвечала путано, простыми словами. Бог для неё был не грозным судиёй, а чем-то вроде солнца – невидимым, но дающим жизнь. Она верила в добрых духов природы, о которых слышала от бабки-канарки, и в деву Марию, не видя в этом противоречия. Её богословие было диким, наивным садом, где росли рядом цветы католицизма и языческие корни.

Он должен был исправить её, наставить на путь истинный. Но слова застревали в горле. В его душе происходил разлад. Интеллектуал в нём возмущался этой ересью. Но что-то ещё, уставшее и изголодавшееся по простоте, жадно впитывало её слова.

В конце он, почти машинально, протянул ей небольшую книгу в потершем переплёте. «Житие святой Терезы». Не самое сложное чтение.

– Почитай. Возможно, ты найдешь здесь что-то полезное для себя.

Она взяла книгу с таким видом, будто он вручил ей не свиток пергамента, а живую птицу. Она прижала её к груди.

– Я постараюсь, отец. Я не очень быстро читаю.

– Ничего страшного. Можешь приходить… если будут вопросы.

Она ушла, унося с собой его книгу и оставляя ему неразрешимую загадку самого себя. Он подошёл к окну и увидел, как она вышла на улицу и остановилась, снова заглядевшись на книгу, прежде чем бережно убрать её в корзинку.

Для Инес это была встреча с мудростью и знанием, воплощёнными в лице уважаемого священника. Она чувствовала себя польщённой и немного испуганной его вниманием. Книга была для неё святыней, ключом к миру, о котором она знала лишь понаслышке.

Для Алонсо же это была первая ступенька в пропасть. Он вступил в опасную игру, движимый смутным, неосознанным порывом души. Он убеждал себя, что ведёт душу к спасению. А сам лишь искал спасения от самого себя.

И он не видел, как из-за угла, из-за полуопущенных ставней дома напротив, за этой сценой прощания наблюдали. И узкие, жадные глаза доньи Каталины уже сузились, видя, как девушка получает в дар книгу из рук священника. Что могло быть в той книге? Любовные стихи? Еретические заговоры? Неважно. Факт был налицо: священник и простушка, их тайная встреча, подарок. Сплетня обретала плоть и кровь. И донья Каталина уже торопилась домой, чтобы отточить её, как нож, и пустить в дело.

Глава 5.

Дом доньи Каталины стоял в тени, в стороне от главных улиц, и, казалось, вобрал в себя всю прохладу и сырость острова, которую так яростно отвергало солнце. В его каменных стенах никогда не звучал смех, а воздух был неподвижен и тяжёл, пропахший запахом сушёных трав, которые уже давно потеряли свой аромат и теперь пахли лишь пылью и тлением.