Ольга Филиппова – Пепел невинности (страница 3)
Сама донья Каталина сидела в своём кресле у окна, откуда ей открывался вид на узкую улочку, ведущую к собору. Она не шила, не молилась, не читала – она наблюдала. Это было её главным занятием, ремеслом и единственной страстью. Её глаза, маленькие и острые, как булавки, видели всё: кто с кем поздоровался, кто куда пошёл, у кого на платье появилась новая тесьма, а у кого на лице – следы ночных слёз.
Она была худой до прозрачности, и её чёрное вдовье платье висело на ней, как на вешалке. Казалось, всё плотское, все соки и страсти жизни ушли из неё, оставив лишь сухую, колючую оболочку, внутри которой копошилась одна лишь жёлчь.
И сегодня её жёлчь бурлила. Увиденное ею у собора – эта девица, эта Инес, получающая книгу из рук самого отца Алонсо! – не давало ей покоя. Это было не просто нарушение порядка вещей. Это было личным оскорблением.
Она вспоминала свою молодость. Вспоминала, как сама, молодая и неглупая, надеялась привлечь внимание какого-нибудь образованного мужчины, может быть, даже из духовенства. Но её выдали замуж за старого, вечно пьяного торговца, который оставил ей в наследство лишь этот холодный дом и скудную ренту. Её красота (а она уверена, что она была) увяла в безвестности, не воспетая, не замеченная.
А эта… эта никчёмная девчонка, дочь какого-то рыбака, с руками, вечно пахнущими рыбой и травами! Она, невежественная, не умеющая, наверное, и двух строк связать, удостоилась внимания человека ума, образования, власти. Она смела быть молодой, чистой, полной тихой силы, которая так разительно контрастировала с дряхлостью и опустошённостью доньи Каталины.
Это была несправедливость. Глубочайшая, вопиющая несправедливость. И донья Каталина видела в ней не просто досадную случайность, а вызов, брошенный лично ей. Её зависть была холодной, рассчетливой, как план осады крепости.
Глава 6.
В доме у плотника Рамиреса пахло смертью. Не резкой и внезапной, как от ножа или пули, а тихой, ползучей, как плесень. Пахло потом скисших простыней, застоявшимся воздухом и чем-то ещё – сладковатым и тошнотворным, исходящим от самой донны Исабель, жены плотника, уже две недели лежавшей в лихорадочном бреду.
Священник приходил и уходил, оставляя после себя лишь запах ладана, который смешивался с миазмами болезни, делая воздух ещё более удушающим. Целитель, присланный по рекомендации алькальда, пропустил ей кровь, от чего она ослабла ещё больше, и ушёл, разводя руками. Казалось, сама тень крыла ангела смерти уже легла на её иссохшее лицо.
Соседи, сначала приходившие с помощью и сочувствием, теперь сторонились дома Рамиреса. Болезнь была заразной, это все понимали. Страх, тот самый, первобытный страх перед невидимой смертью, был сильнее милосердия.
Инес увидела Марию, старшую дочь плотника, на рынке. Девочка, лет десяти, с лицом, почерневшим от усталости и горя, безуспешно пыталась выменять последнюю медную пряжку отца на хоть какое-нибудь снадобье у торговца-араба. Тот лишь брезгливо отмахивался.
Сердце Инес сжалось. Она помнила донну Исабель – добрую, полную женщину, всегда угощавшую её кусочком сахара, когда Инес была маленькой. Она подошла к Марии и молча взяла её за руку. Та, уже отчаявшись, позволила увести себя.
– Мама говорит, что ты знаешь травы, – прошептала девочка, не глядя на Инес. – Как твоя бабка. Помоги.
Инес не была знахаркой. Она знала то, что знает любая женщина из простонародья: какая травка успокоит живот младенца, какая снимет жар, каким отваром полоскать горло. Простые, житейские рецепты, переданные от матери к дочери, не имеющие ничего общего ни с колдовством, ни с высокой медициной.
Она не пошла к Рамиресам сразу. Сначала она отправилась домой, к своему заветному сундучку, где хранились засушенные растения, собранные в предгорьях Тейде. Ромашка, мята, кора ивы. Ничего экзотического, ничего дьявольского. Она смешала их в полотняный мешочек – простой успокаивающий чай, который сама пила при простуде.
Придя в дом, она не стала творить заклинаний или шептать над горшком. Она просто вскипятила воду на очаге, бросила туда мешочек с травами и настояла его. Потом поднялась наверх, в комнату, где лежала больная.
Донна Исабель бредила. Её глаза, огромные и блестящие от жара, смотрели в пустоту. Инес бережно приподняла её голову и поднесла к её губам глиняную кружку с тёплым настоем.
– Пейте, сеньора, – тихо сказала она. – Это поможет вам уснуть.
Больная сделала несколько глотков – больше от бессознательного рефлекса, чем от понимания. Потом её голова снова упала на подушку, и она закрыла глаза. Дыхание её, ранее прерывистое и хриплое, стало чуть ровнее.
Инес посидела с ней ещё немного, смачивая ей губы и лоб прохладной тряпицей. Потом спустилась вниз, отдала оставшийся настой Марии.
– Давай ей это пить, когда проснётся. Понемногу. И проветри комнату, сколько сможешь. Воздух здесь тяжёлый.
Она ушла, не ожидая благодарности. Она сделала то, что сделала бы для любого. Для неё это был такой же естественный поступок, как накормить голодного или подать руку упавшему.
Она не видела, как из-за полуоткрытой двери соседнего дома за ней наблюдали. Донья Каталина, как всегда, была на своём посту. Она видела, как Инес вошла в дом Рамиреса с какой-то котомкой. Видела, как вышла через час. И главное – она не услышала из дома ни криков, ни стонов, которые обычно доносились оттуда в последние дни. Было подозрительно тихо.
На следующий день по улице пополз шёпот. Шёпот, исходивший, казалось, из самых стен дома доньи Каталины.
Говорят, де Рамирес пошла на поправку. Лихорадка спала, она уснула крепким сном и проснулась утром с ясной головой. Говорят, это та самая, де лас Ньевес, приходила. С травами. Говорят, она что-то шептала над напитком. И глаза у неё были странные, нечеловеческие. Говорят, болезнь отступила слишком уж быстро. Не по-божески быстро.
Слухи множились, обрастали диковинными подробностями. К полудню уже говорили, что Инес плюнула в чашку, и слюна её была чёрной, как смола. К вечеру – что на стене в комнате больной проступил лик дьявола, когда Инес читала над ней свои заклинания.
Чудо? Или колдовство? В мире, где граница между божественным и дьявольским была зыбкой и зависела от того, кто именно давал определение, одно легко становилось другим.
– Да, да, я тоже видела. Входила с каким-то свёртком. Вышла бледная, словно вся сила из неё ушла в то зелье. Страшно подумать, какой ценой бедная Исабель купила своё исцеление. Если это можно назвать исцелением…
Она не произносила слово «ведьма» вслух. Она лишь сеяла зёрна. Почва была благодатной
Глава 7.
В доме плотника Рамиреса воцарилась непривычная тишина, тяжёлая и зыбкая, как туман над океаном на рассвете. Стоны донны Исабель, мучившие стены в течение двух недель, смолкли. Вместо них слышалось лишь её ровное, хотя и ослабленное, дыхание. Она спала. Спала глубоким, исцеляющим сном, в который погрузилась почти сразу после того, как сделала несколько глотков ромашкового настоя, принесённого Инес.
Для семьи Рамирес это было чудо. Непросветлённое, бытовое, но оттого не менее драгоценное. Жизнь, вырванная у самой смерти. Сам плотник впервые за долгое время вышел из дома не сгорбленным под грузом горя, а с прямой спиной, готовый снова взяться за топор.
Но для одной пары глаз, наблюдавших из-за полузакрытых ставней напротив, это выздоровление обрело иной, зловещий смысл.
Донья Каталина видела, все видела.
Её ум, отравленный годами праздности и зависти, принялся за работу с лихорадочной быстротой. Простое человеческое участие, помощь травами – это было слишком скучно, слишком обыденно. Но если придать этому иной оборот…
Она не пошла сразу в Канцелярию. Нет. Сначала нужно было подготовить почву. Удобрить её намёками, взрастить сомнения.
Когда на следующее утро по улице поползли первые слухи о «чудесном» исцелении донны Исабель, донья Каталина уже поджидала любопытных соседок у своего порога.
– Да, да, чудо, – соглашалась она, прикладывая ко рту костлявые пальцы, сложенные в подобие молитвенного жеста. – Кто бы мог подумать. После того, как та самая сходила к ним. С травками своими.
– Она же просто чай принесла, ромашковый, – робко замечала какая-нибудь из женщин.
– Чай? – донья Каталина прищуривала свои подслеповатые глаза. – А ты уверена? Говорят, она что-то шептала над кружкой. И глаза у неё были… странные. Не от мира сего. И потом… разве выздоровление – не слишком уж быстрое? Слишком… лёгкое? Как будто… – она искусно делала паузу, давая слушательницам самим додумать мысль, – как будто кто-то вмешался. Не только травы.
Слово «кто-то» она произносила с особым, значительным придыханием, заставляя вздрагивать даже самых скептически настроенных.
К полудню слухи уже переросли в уверенность. Уверенность, что Инес де лас Ньевес не просто помогла – она совершила нечто. Нечто, лежащее по ту сторону привычного, понятного мира. К вечеру уже вовсю судачили о «зелье», о «нашептываниях», о том, что больная после её визита то металась в бреду, то впадала в ступор (чего на самом деле не было). Апогеем стала история о том, что на стене в комнате донны Исабель после ухода Инес проступило личное клеймо дьявола.
Донья Каталина вернулась домой и подошла к маленькому столику, где стоял простенький деревянный крест и лежало несколько исписанных листов бумаги. Она взяла перо, обмакнула его в чернильницу и замерла.