Ольга Елисеева – Петр III (страница 70)
Точно так же думал и Панин. Его вообще часто обвиняли в медлительности. Никита Иванович предпочитал сперва всё обмозговать, семь раз отмерить... Черпавший сведения в его окружении Рюльер так воспроизводил логику вельможи: «Если бы и успели взбунтовать весь Петербург, то сие было бы не что иное, как начало междоусобной войны, между тем как у императора в руках военный город, снаряженный флот, 3000 собственных голштинских солдат и все войска, подходившие для соединения с армией... Императрица не может приехать прежде утра... и не поздно было бы условиться в исполнении заговора на другой день»2.
Панин мыслил как истинный елизаветинский вельможа — тише едешь, дальше будешь. Но одно дело дипломатическая сфера, а другое — заговор. Здесь выигрывал тот, кто быстрее ориентировался в менявшейся обстановке. Поэтому Орловы, поспешившие за Екатериной в Петергоф, действовали верно. Задним числом Дашкова постаралась приписать инициативу их отправки за подругой себе. Но сама она оставалась в русле приготовлений дяди и называла Екатерину «главой империи», а не «самодержицей». То есть разногласий между племянницей и воспитателем Павла не было.
В Петергофе императрица занимала маленький павильон Монплезир под тем предлогом, что большой дворец нужно готовить к празднованию дня Петра и Павла. Её обязанностью было устройство торжеств по случаю именин супруга. Впервые предстояло отметить тезоименитство нового императора как государственное событие. Пётр в сопровождении фаворитки и целой толпы «прекраснейших женщин» собирался приехать из Ораниенбаума к уже накрытым столам.
Как обычно, Екатерина припасла для мужа сюрприз. Самый удивительный за их долгую семейную жизнь. Впрочем, есть смысл предположить, что и Пётр готовил своей благоверной подарок. Он отказался от её ареста накануне праздника, но тем эффектнее стало бы взятие под стражу на самом торжестве — государь любил театральные сцены. Однако сторонники могли уговорить его действовать тихо и совершить желаемое после именин. В любом случае отправляться в поход против Дании, оставив Екатерину в столице, было неразумно. Её участь предстояло решить до отъезда к армии.
Императрица успела быстрее. Брат её фаворита, Алексей Орлов, прибыл в Петергоф в шестом часу утра 28 июня. Он отвёз Екатерину в Измайловский полк. Очень быстро к измайловцам присоединились Семёновский и Преображенский полки, затем уже к Казанскому собору явилась Конная гвардия. «Она была в бешеном восторге, плакала, кричала об освобождении Отечества»3, — вспоминала царица. Именно здесь, в плотном окружении гвардейских полков, Екатерина и была «выкрикнута» самодержавной государыней. Ни о каком регентстве гвардейцы и слышать не хотели.
Панин, всю ночь проведший подле своего воспитанника в Летнем дворце, попросту проспал начало переворота. Он намеревался вместе с мальчиком явиться к собору, но не успел. Присягу принесли императрице, а не великому князю Павлу. По пути процессия пополнялась военными и чиновниками. Молебен вёл архиепископ Новгородский Дмитрий Сеченов, давний сторонник Екатерины, не раз возмущавшийся действиями Петра III. Именно он возгласил во время ектеньи «самодержавную императрицу Екатерину Алексеевну и
Из Казанского собора путь лежал в Зимний. «Я отправилась в Новый Зимний дворец, где Синод и Сенат были в сборе, — писала Екатерина. — Тут на скорую руку составили манифест и присягу. Оттуда я спустилась и обошла войска пешком. Было более 14 000 человек гвардии и полевых полков... Мы держали совет, и было решено отправиться со мною во главе в Петергоф, где Пётр III должен был обедать»5. Сюда же, наконец, привезли из Летнего дворца маленького наследника, и Екатерина вышла с ним на балкон, показав сына собравшимся внизу гвардейцам.
Однако единодушие войск, расквартированных в Петербурге, не было полным. Наиболее преданным императрице считался Измайловский полк. Но измайловцы уступали старшинство двум первым созданным в России гвардейским полкам — Семёновскому и Преображенскому. Между ними неизбежно должно было начаться соперничество. Сама Екатерина так описывала присягу Преображенского полка. «Мы направились к Казанской церкви, где я вышла из кареты. Туда прибыл Преображенский полк... Солдаты окружили меня со словами:
— Извините, что мы прибыли последними, наши офицеры арестовали нас, но мы прихватили четверых из них с собой, чтобы доказать вам наше усердие!»6.
Этими офицерами были С. Р. Воронцов, брат Дашковой, П. И. Измайлов, П. П. Воейков и И. П. Озеров. Княгиня Екатерина Романовна обошла молчанием судьбу восемнадцатилетнего брата Семёна. Между тем его история довольно драматична. Семён служил поручиком в первой гренадерской роте и был любим Петром III за «неодолимый порыв к военному ремеслу». Накануне переворота он испросил разрешения отправиться «охотником» в армию П. А. Румянцева, уже выступившую в поход против Дании, и получил согласие государя, но не успел покинуть столицу. Воронцов уже садился в дорожную карету, когда ему сообщили, «что императрица находится в Измайловском полку, который шумно окружает её с радостными кликами, провозглашая Государыней, и что ей присягают; что целые толпы Семёновского полка бегут к тому же месту». Семён поспешил вернуться: «Я пришёл в невыразимую ярость при этом известии... Полагаясь, однако же, на верность Преображенского полка, я не думал, чтоб мятежники могли иметь перевес».
Когда Воронцов прискакал, преображенцы уже выстроились перед казармами и готовились выступать. Возле своей роты он встретил нескольких офицеров, среди которых были Бредихин, Баскаков и князь Фёдор Барятинский. «Я... высказываю им о поступке мятежников всё, что крайняя раздражительность моего характера внушает мне в эту минуту, причём выражаю уверенность, что они, и вместе с ними весь наш полк, мы подадим пример верности прочим войскам». Трое заговорщиков ничего не ответили ему, «бледные, расстроенные».
«Я принял их только за трусов... Отвернувшись от них, я поспешил обнять моего капитана, Петра Ивановича Измайлова, одного из храбрейших и вернейших слуг нашего несчастного государя... Он надеялся, так же как и я, что полк не увлечётся». Вместе они начали обходить ряды гренадер, увещевая их, «что лучше умереть честно, верным подданным воином, чем присоединиться к изменникам, которые будут побеждены». Им навстречу проскакал секунд-майор Пётр Петрович Воейков, восклицая: «Ребята, не забывайте вашу присягу!» Вместе они склонили гренадер на сторону императора, и те даже закричали: «Умрём за него!»
Воейков повёл солдат к Казанскому собору, чтобы воспротивиться приносимой там присяге. «Мы надеялись... что, по первом выстреле на нас со стороны мятежников... ударим на них в штыки всей тяжестью нашей колонны, сомнём их и уничтожим: ибо они толпились в расстройстве, без рядов и линий, как мужики, собранные случайно и большей частью в пьяном виде; мы же были в стройном порядке», — писал Воронцов.
Если бы преображенцы послушались офицеров, приверженцев Петра III, произошло бы кровопролитие. Но, на счастье заговорщиков, сзади к колонне гренадер присоединился премьер-майор князь А. А. Меншиков и крикнул им в спины: «Vivat императрица Екатерина Алексеевна, наша самодержица!» И вдруг вся колонна повторила этот призыв. «Это было электрическим ударом». Воейков бросил шпагу со словами: «Ступайте к чёрту, канальи, е. м., изменники! Я с вами не буду!» — повернул лошадь и ускакал. «Я не знаю, как и почему случилось, что нас не убили», — признавал Воронцов. Он кинулся к реке искать лодку, чтобы плыть в Ораниенбаум, предупредить императора, но был схвачен. «Я вынул шпагу из ножен, обернулся и нанёс удар, который скользнул по шляпе и по плечу моего дерзкого противника... Меня окружили и задержали». Схваченных офицеров преображенцы притащили к собору в числе других арестованных как доказательство своей преданности новой самодержице. Об этом позоре Семён Романович умолчал в мемуарах.
Затем пленных посадили на гауптвахту Зимнего дворца. «Я не упал духом и начал говорить унтер-офицеру и шести мушкетёрам как человек, уверенный в том, что их предприятие окончится дурно и что законный государь останется победителем». Но агитация не удалась, и арестанта перевели в дом дворцового ведомства «напротив старого деревянного дворца». Семён оставался под арестом 11 дней и был выпущен только 8 июля, спустя несколько суток «после кончины императора»7.
Рядовой Преображенского полка Г. Р. Державин, в заговоре не участвовавший, но разделивший с товарищами «измену» 28 июня, не помнил уговоров Воронцова. По его словам, в полку было неспокойно с ночи. В 12 часов разнёсся слух об аресте Пассека. «Собралась было рота во всём вооружении сама собою, без всякого начальничья приказания, на ротный плац; но, постояв несколько во фрунте, разошлась». Около восьми утра преображенцы увидели скакавшего мимо рейтара конной гвардии, который что есть мочи кричал, чтобы все «шли к Матушке в Зимний каменный дворец... Рота тотчас вышла на плац. В Измайловском полку был слышен барабанный бой, тревога, и в городе всё суматошилось». Державин заметил, что в роте были люди «некоторые равнодушные, будто знали о причине тревоги». Однако они молчали, и без всякого понуждения с их стороны рота, заряжая на ходу ружья, помчалась к полковому двору. Солдат попытался остановить штабс-капитан Нилов, но его не послушались. По двору в задумчивости расхаживал майор Текутьев, «его спрашивали, куда прикажет идти, но он ничего не отвечал».