Ольга Елисеева – Петр III (страница 69)

Как замечала Екатерина, император был «предан своим прихотям и тем, кто рабски ему льстил»⁸⁴. Проницательный король хорошо ухватил эту особенность характера Петра и не спорил с ним. «Присутствие Вашего императорского величества будет не только ободрять ваши войска, но и придаст ещё большую живость военным действиям»⁸⁵, — писал он 8 июня.

Но Пётр уже почувствовал, что его пытались отговорить от личного участия в походе, и решил схитрить. 21 мая Румянцеву был отправлен указ считать войну с Данией «действительно объявленной» и утвердиться в Мекленбурге, прежде чем туда войдут датчане⁸⁶. Такое повеление вызвало шок «честного человека» Гольца: «Император утаил от меня это приказание... При всех милостях и доверии императора ко мне противная партия может заставить его скрыть от меня самые важные дела, которые Ваше величество должны знать прежде всякого другого».

Принц Георг умолял посланника ещё раз попросить Фридриха II отсоветовать государю поход, ссылался на плохое состояние войска, недостаток денег и припасов. «Два месяца я толкую с вами и с самим императором, — не выдержал Гольц. — ...Нечего грозиться задавить датчан, если ещё нет уверенности, что всё готово; мне постоянно отвечали, что все приготовления сделаны, тогда как я хорошо знал, что нет... Теперь, зная дурное состояние дел, надобно обречь себя на неудачную войну, которой можно было избежать переговорами»⁸⁷.

Больше Фридрих ни на чём не настаивал. Он и так был в неоплатном долгу. Уже отгремел переворот, уже Петра не было на свете, а король, ещё не получив об этом известия, писал 14 июля: «Я часто говорю солдатам: “Да здравствует царко Пётр Фёдорович!” Это первые слова, которые я выучился лепетать на русском языке и которые я буду произносить... до последних дней моей жизни»⁸⁸.

Но благодарность и политика совмещаются плохо. После гибели Петра отзывы Фридриха зазвучали иначе: «Бедный император хотел подражать Петру I, не имея его гения»; «Отсутствие мужества... погубило его: он позволил свергнуть себя с престола, как ребёнок, которого отсылают спать»⁸⁹.

На последней прямой

Пётр сам подтолкнул роковое развитие событий. Государыня не присутствовала на торжественном обеде по случаю подписания мирного трактата с Пруссией 24 апреля. Такой шаг не мог остаться незамеченным. Из всех «неприсутствий» Екатерины на праздниках мужа это было самым громким. Становилось ясно, что она не одобряет новой политики. Разразился скандал.

9 июня император устроил очередной праздничный обед в честь заключённого с Фридрихом II союза. «Императрица заняла своё место посреди стола, — вспоминала Дашкова, — но Пётр III сел на противоположном конце рядом с прусским министром. Он предложил под гром пушечных выстрелов с крепости выпить за здоровье императорской фамилии, его величества короля Пруссии и за заключение мира». Екатерина выпила первый тост, но, как видно, само присутствие жены раздражало государя, он прицепился к пустяку. Гудовичу, стоявшему за его стулом, было велено пойти и спросить императрицу, почему она не встала, когда пила. Та отвечала, что «так как императорская фамилия состоит из его величества, его сына и её самой, она не предполагала, что ей нужно встать». Эти слова, видимо, показались Петру намёком на его желание обзавестись новой семьёй. И вызвали ещё больший гнев.

Государь велел Гудовичу передать императрице, что она «дура»: ей следовало знать, что в августейшую семью входят ещё и его дяди принцы Голштинские. Боясь, как бы адъютант не смягчил выражения, Пётр вскочил и прокричал жене оскорбление через весь стол. «Императрица залилась слезами и... попросила дежурного камергера графа Строганова, стоявшего за её стулом, развлечь её своим весёлым, остроумным разговором... Все эти события сильно взволновали общество»⁹⁰. По словам самой императрицы, соединению её сторонников «удивительно помогло то оскорбление, которое супруг нанёс ей публично».

Произошедшее за обедом, видимо, не на шутку задело и Петра. В тот же вечер он устроил ужин в Летнем дворце в кругу «нескольких городских дам», «своих любимых генералов» и «прусского министра». Напившись так, что «его в четыре часа утра вынесли на руках, посадили в карету и увезли домой во дворец», он перед отъездом наградил Елизавету Воронцову орденом Святой Екатерины.

По статуту орден Святой Екатерины полагалось носить только членам императорской фамилии и дамам, оказавшим огромные услуги отечеству. Награждая Воронцову, Пётр как бы вводил её в круг августейшей семьи. А вот Екатерине предстояло исчезнуть. «Он хотел жениться на Воронцовой, — писала она о муже, — и в тот самый вечер, когда возложена была на графиню Екатерининская лента, приказал адъютанту своему князю Барятинскому арестовать императрицу в её покоях. Испуганный Барятинский медлил исполнением... когда в прихожей повстречался ему дядя императора, принц Георгий Голштинский. Барятинский передал ему, в чём дело. Принц побежал к императору, бросился перед ним на колени и насилу уговорил отменить приказание»⁹¹. Но никто не гарантировал, что завтра Пётр не повторит приказ.

Император пересёк черту. У его супруги больше не оставалось надежды, «что дело не дойдёт до крайностей»⁹². По верному замечанию А. Б. Каменского, и в случае поражения, и в случае бездействия Екатерину ждала гибель⁹³. Панин предложил приурочить решительные действия ко дню возвращения императора из загородных резиденций. Пётр намеревался присутствовать при отправлении гвардии на войну, а возможно, отбыть вместе с ней. Это должно было произойти в первых числах июля⁹⁴.

В столице волнами стали распространяться слухи, будто Екатерина уже арестована. Тем временем она с маленькой свитой из шести камер-фрау и двух камер-юнкеров находилась в Петергофе. 26 июня императрица навестила мужа. В Японской зале Ораниенбаумского дворца был устроен большой обед, а вечером — маскарад в театре. 27 июня августейшая чета со свитой посетила Гостилицы, где Алексей Разумовский устроил в их честь великолепный праздник с итальянской музыкой. Здесь супруги виделись в последний раз. После торжества каждый поехал к себе: император в Ораниенбаум, императрица в Петергоф. По свидетельству анонимного автора, близкого к гетману Разумовскому, эта встреча не была приятной, поскольку государь «крепко досадовал» на жену за то, что она, «оставив сына в Петербурге, приехала одна».

В мемуарах современников встречаются утверждения, что Пётр хотел арестовать Екатерину и Павла за городом, подальше от чужих глаз, и отправить в крепость. Так, Н. А. Саблуков писал: «Пётр III намеревался... заключить и мать, и сына в Шлиссельбург на всю жизнь. С этой целью был уже составлен манифест, и лишь накануне его обнародования и ареста Екатерины и её сына начался переворот... До сих пор можно видеть в Шлиссельбурге помещение, для них приготовленное»⁹⁵. А. С. Мыльников утверждает, что комнаты в Шлиссельбурге, которые действительно начали отделываться летом 1762 года, предназначались для Ивана Антоновича⁹⁶. Теперь уже трудно сказать, кого ожидали тюремные покои. Был момент, когда Екатерина обдумывала, не поместить ли туда самого Петра...

Глава двенадцатая

ПЕРЕВОРОТ

Выступление было приурочено ко дню отбытия Петра III на театр военных действий с Данией. Но, как часто случается, в самый ответственный момент цепь непредвиденных обстоятельств вывела события из-под контроля, и они покатились по новому руслу. Накануне переворота был арестован один из заговорщиков, капитан Пётр Богданович Пассек — руководитель одной из «фракций», знавший имена всех вожаков мятежа.

Его арест точно подтверждал народную поговорку: шила в мешке не утаишь. Слишком много нижних чинов оказалось уже посвящено в секрет, и рано или поздно кто-то неизбежно проболтался бы. Так и произошло.

После угрозы ареста императрицы среди гвардейских солдат распространились слухи об опасности, в которой находится Екатерина. Высказывались предложения двинуться на Ораниенбаум спасать «матушку». 27 июня один из встревоженных капралов нашёл Пассека и сообщил, будто императрица исчезла. Капитан попытался его успокоить, тогда недоверчивый солдат направился к другому офицеру, чтобы поделиться новостью. Поручик П. И. Измайлов, к которому обратился служивый, в заговоре не состоял. Он немедля донёс о случившемся майору П. П. Воейкову, тот — полковнику Ф. И. Ушакову. Последний направил сообщение императору в Ораниенбаум, а пока, от греха подальше, посадил изобличённого Пассека под арест.

Таким образом, Пётр III был предупреждён. Но не попытался подстраховаться. Он приказал отложить допрос Пассека до своего возвращения в столицу. По сведениям Рюльера, император отвечал приближённым, настаивавшим на скорейшем дознании: «Это дураки»¹. Нетрудно представить, как развернулись бы события, будь один из главарей мятежников вовремя приведён к ответу. Последовали бы аресты, на которые гвардия могла ответить открытым выступлением. Пролилась бы кровь. Но Провидение хранило заговорщиков. Легкомыслие, в котором Екатерина так часто обвиняла мужа, победило наследственную подозрительность императора, и он решил, что заговор подождёт.

Тише едешь...