Ольга Елисеева – Петр III (страница 71)
Туг служивые увидели марширующую по Литейной улице гренадерскую роту своего полка — ту самую, которую подбивал на сохранение присяги Петру III Семён Воронцов. Однако к моменту встречи с державинской третьей ротой гренадеры уже сделали выбор. «Невзирая на воспрещения майора Воейкова, который, будучи верхом и вынув шпагу, бранил и рубил гренадер по ружьям и по шапкам, — вспоминал Гавриил Романович, — вдруг, рыкнув, [рота] бросилась на него с устремлёнными штыками». Воейков поскакал прочь, преследуемый собственными гренадерами, и, боясь, как бы те не захватили его на Семионовском мосту, «въехал в Фонтанку по груди лошади». Тут гренадеры от него отстали.
«Третья рота, как и прочие Преображенского полка, по другим мостам бежали одна за одной, к Зимнему дворцу. Там нашли Семёновский и Измайловский уже пришедшими...»8
Тем не менее в городе ещё оставались войска, верные Петру III. Особенное беспокойство вызывали кирасиры. «Дело дошло почти до драки между созданным императором лейб-кирасирским полком, очень ему преданным, и конной гвардией, — сообщал Шумахер. — Командующий этим полком подполковник Фермойлен и другие немецкие офицеры хотели захватить Калинкин мост, через который шла дорога на Петергоф и Ораниенбаум, но их быстро отделили и взяли в плен... На Васильевском острове располагалось два пехотных полка — Ингерманландский и Астраханский. Вторым командовал генерал-майор Мельгунов, фаворит императора, так что этим войскам не очень доверяли. На случай, если они проявят враждебность, был выделен один отряд с пушкой, которому следовало отстаивать от них мост через Неву. Но и там полковника, заявившего о своей верности государю, взяли под арест собственные же солдаты»9.
Подругой версии, кирасиры не пытались захватить мост, а просто были обмануты вестью о гибели императора. «Явился кирасирский полк, — рассказывал придворный ювелир Иеремия Позье, — состоявший из трёх тысяч самых лучших солдат, какие только имелись в войске, которому император послал приказание отправиться к нему в Ораниенбаум; но императрица послала одного из своих придворных вельмож воротить полк... Офицер, командовавший полком, по всей вероятности, не знал, в чём дело, и я сам видел, как он чуть не подрался с караулом из конногвардейцев, которые стерегли мост... Они, как бешеные, бросились с ружьями и штыками наперевес... Несколько гвардейских офицеров подошли, чтобы остановить этих сумасбродов, и что-то сказали на ухо кирасирскому офицеру, который тотчас же усмирился... Если бы этот полк остался верен императору, то он мог бы перебить всех солдат, сколько их ни было в городе»10. Но судьба распорядилась иначе. Кирасир привели к присяге без сопротивления. Хотя никакого энтузиазма они не выражали. «Один полк явился печальным, — описывал их Рюльер. — ...Офицеры отказались идти и были все арестованы, а солдаты, коих недоброхотство было очевидно, были ведены другими из разных полков»11.
Между тем следовало подумать о Кронштадте, куда мог податься свергнутый государь, о флоте и об армии, находившейся за границей. Заговорщики — люди сухопутные — о морской твердыне вспомнили только около полудня и пришли в ужас. «Не представлялось понятным, чтобы император не подумал об этом порте и крепости, — писала Екатерина. — Надо было сделать водою только одну милю от Ораниенбаума, тогда как от города было четыре»12. В Кронштадт отправился вице-адмирал Иван Лукьянович Талызин, которого за глаза «считали погибшим». Однако ему удалось арестовать присланного от Петра III генерал-аншефа П. А. Девиера и привести гарнизон к присяге Екатерине.
Одновременно рескрипт получил генерал-поручик П. И. Панин, находившийся в Кёнигсберге. Ему надлежало сменить П. А. Румянцева в качестве командующего Померанским корпусом, поскольку последний был обласкан Петром Фёдоровичем и мог выступить на его стороне13.
Низложенный государь далеко не сразу узнал о происходящем. «Утром, как только собрались гвардейцы, — доносил в Лондон Кейт, — несколько отрядов были посланы на Петергофскую дорогу, дабы никакое известие не могло достигнуть императора»14.
Штелин записал в своём дневнике под 28 июня: «В час по полудни Его величество со свитой... отправился в Петергоф, чтобы присутствовать там при всенощной праздника святых Петра и Павла. В два часа... мы прибыли туда и с изумлением узнали, что императрица отбыла в 5 часов утра одна... оставя нас в неведении обо всём, равно как и всех своих придворных дам и кавалеров. Тогда начались совещания о мерах, которые нужно было принять. Начались замешательства, от часу увеличивавшиеся, пока, наконец, в 91/2 вечера Его императорское величество и весь двор сели на галеру и яхту, чтобы отплыть в Кронштадт»15.
Действительно, путешествие из Ораниенбаума в Петергоф было и приятным, и весёлым. Гофмаршал двора Михаил Михайлович Измайлов, на которого император возложил почётную обязанность приглядывать за Екатериной, до середины дня не знал о её исчезновении. Служанки уверяли, что государыня ещё почивает; когда же гофмаршал заподозрил неладное и всё-таки заглянул в комнату, было уже поздно. «Измайлов, как был — при полном параде, в башмаках и белых шёлковых чулках... влез на скверную крестьянскую лошадь... и сломя голову помчался навстречу императору», — сообщал Шумахер. Бедняга застал государя в пяти верстах от резиденции в открытом фаэтоне в обществе «прусского посланника фон Гольца и некоторых дам». Отдувающийся и вспотевший гофмаршал выглядел жалко и был встречен насмешками.
Правда, желание Петра Фёдоровича шутить сразу пропало, когда Измайлов сообщил ему на ухо неприятную новость. По словам датчанина, Пётр «был совершенно ошеломлён». Фаворит государя генерал-адъютант Андрей Гудович, фон Гольц и присоединившийся к ним вскоре фельдмаршал Миних советовали «повернуть назад и обеспечить за собой кронштадтскую гавань». Но император не мог ни на что решиться; он продолжал бесполезный уже путь в Петергоф, теряя драгоценное время. Ему словно нужно было своими глазами удостовериться в отсутствии супруги.
На пороге дворца он встретил канцлера и спросил «испуганным голосом»: «Где Екатерина?» А получив ответ, что, по всем сведениям, уже в городе, «на мгновение глубоко задумался и тихо сказал с сильным чувством: “Теперь я хорошо вижу, что она хочет свергнуть меня с трона. Всё, чего я желаю, — это либо свернуть ей шею, либо умереть прямо на этом месте”. В гневе он стукнул тростью по полу». Потом приказал слугам принести ему русскую гвардейскую форму «вместо прусской с орденом Чёрного Орла, которую он до тех пор носил постоянно».
Слишком поздно! Если бы император показал гвардии своё уважение раньше, всё могло бы сложиться иначе.
Рюльер добавил к рассказу несколько ярких штрихов. Узнав о бегстве императрицы, Пётр воскликнул: «Что за глупость!» Потом потребовал выпустить его из коляски вон, некоторое время оставался на дороге, с горячностью расспрашивая «адъютанта». Наконец велел всем дамам выйти из экипажей и добираться в Петергоф по аллеям парка, а сам вскочил в карету с несколькими приближёнными и погнал лошадей.
Оба мемуариста — и Рюльер, и Шумахер — независимо друг от друга зафиксировали один и тот же порыв государя: своими глазами убедиться в исчезновении супруги. «Приехав, он бросился в комнату императрицы, заглянул под кровать, открыл шкафы, пробовал своею тростью потолок и панели и, видя свою любезную (Елизавету Воронцову. —
Переодевшись в комнате сбежавшей императрицы, Пётр потребовал, чтобы фельдмаршал князь Трубецкой и граф Александр Шувалов, которых он назначил полковниками Семёновского и Преображенского полков, отбыли в столицу: «Вам нужно быть в городе, чтобы успокоить свои полки и удержать их в повиновении мне. Отправляйтесь немедленно и действуйте так, чтобы вы могли когда-нибудь ответить перед Богом». Оба заверили государя в преданности, но «не успел Петергоф скрыться из виду, как они приказали кучерам ехать тихим шагом, полагая, что особых причин торопиться нет»18.
Поведение вельмож показательно: их, списочных генералов, носивших почётные военные чины, император превратил в действительных командиров полков, да ещё и приходил поразвлечься, наблюдая, как немолодые, обременённые брюшком или слабыми подагрическими ногами придворные тянут носок и учат этому рядовых. Никаким авторитетом в полках эти люди не обладали и даже рисковали разделить участь избитого конногвардейцами принца Георга, сунься они в город и начни призывать солдат к порядку. Для них безопаснее было пустить лошадей шагом и подождать развития событий. Фортуна явно не улыбалась Петру.
Тем временем Екатерина принимала уже не присягу, а поздравления с «благополучным восшествием на престол». Во дворце царила толчея. Ювелир Позье прибыл одновременно с канцлером Воронцовым, присланным от императора разузнать, как обстоят дела в столице. «Я ещё стоял за стулом императрицы, когда явился великий канцлер Воронцов... Она спросила его, затем ли он пришёл, чтобы присягнуть ей». А услышав отрицательный ответ, сказала: «В таком случае вы не прогневаетесь, если я вас посажу под домашний арест»19.