Ольга Елисеева – Петр III (страница 48)
В этой сценке Пётр — как живой. Экстравагантные дурачества в узком кругу, свободное самовыражение и общая атмосфера непринуждённости. Никто никому не мешает, все вполне довольны. «Вечером великая княгиня воротилась в Ораниенбаум, где стояли ледяные горы... Двор, великий князь и я отправились на новую ферму, приобретённую от гвардейского майора Казакова, отпраздновать новоселье прекрасным ужином и большим фейерверком в саду, а в зале — малым французским, изображавшим водяной бассейн, в котором разные животные метали огненные фонтаны»18.
Описание сглажено, и читатель не сразу догадывается, что ферма с фейерверками — это Сан-Эннюи
Создаётся впечатление, что приблизительно за год до смерти Елизаветы Петровны её наследник наконец зажил без особых притеснений. Во всяком случае, в деревне. Его участие в государственных делах возросло. Он даже мог позволить себе покинуть Конференцию при высочайшем дворе в знак несогласия с военными действиями против Пруссии. Тётушка, конечно, разгневалась. Но чтобы подслужиться к будущему господину, сановники продолжали приносить ему на подпись журналы заседаний, в которых он не участвовал.
«До второго года Прусской войны, — рассказывал Штелин, — ...великий князь присутствовал постоянно в Совете, учреждённом при дворе с самого начала этой войны, а летом, живя в Петергофе или в своём увеселительном дворце в Ораниенбауме, велел секретарю Дмитрию Васильевичу Волкову привозить к нему еженедельно протокол, прочитывал его, делал часто шутливые замечания и подписывал его. Но впоследствии, находя в протоколах резолюции Совета к сильнейшему нападению на прусского короля... стал он восставать против протокола, говорил свободно, что императрицу обманывают... что австрийцы нас покупают, а французы обманывают, и не хотел более подписывать протокол»19.
Близкие сношения великого князя с Волковым послужили позднее поводом для обвинения последнего в шпионаже в пользу Пруссии. Княгиня Е. Р. Дашкова описала неприятную сцену, случившуюся буквально через пару дней после кончины Елизаветы: «Однажды, когда я была у государя, он, к величайшему удивлению всех присутствовавших, по поводу разговора о прусском короле начал рассказывать Волкову (в предыдущее царствование он был первым и единственным секретарём Конференции), как они много раз смеялись над секретными решениями и предписаниями, посылаемыми Конференциею в армии; эти бумаги не имели последствий, так как они предварительно сообщали о них королю. Волков бледнел и краснел, а Пётр III, не замечая этого, продолжал хвастаться услугами, оказанными им прусскому королю на основании сообщённых ему Волковым решений и намерений Совета»20.
Позднее, стараясь оправдаться, Волков в письме Г. Г. Орлову назвал рассказ о публичной благодарности бывшего императора, «что я ему... все дела из Конференции сообщал», «великой ложью». Однако в таком случае неправду говорил и Штелин. Датский посланник А. Ф. Ассебург со слов Н. И. Панина подтверждал, как это ни странно, и рассказ Дашковой, и правдивость Волкова. «Он говорил во всеуслышание, — сообщал дипломат о Петре III, — что такой-то и такой-то из людей, состоявших при кабинете Елисаветы, помогали ему доставлять королю прусскому сведения обо всём, что здесь делалось в наибольшей тайне, хотя именно эти лица никогда не позволяли себе такой измены и держались совсем противоположного образа мыслей»21. Таким образом, в дипломатической среде было известно не только о пропрусских «настроениях», но и пропрусских «действиях» наследника.
Пётр никогда не скрывал своих чувств к Фридриху Великому. Кроме того, в дни войны он ощущал себя ещё больше немцем, чем прежде, и гордился успехами прусского оружия. Саксонский посланник Прассе сообщал в 1758 году о реакции наследника на известие о кровопролитной Цорндорфской битве. Вместе с полковником Розеном, привёзшим рапорт командующего, прибыл слуга-немец, который рассказывал о сокрушительном поражении русских войск, за что был посажен на гауптвахту. Великий князь вызволил болтуна, сказав ему: «Ты поступил как честный малый, расскажи мне всё, хотя я хорошо и без того знаю, что русские никогда не могут побить пруссаков». И показывая на своих голштинских офицеров, добавил: «Смотри! Это всё пруссаки. Разве такие люди могут быть побиты русскими?»22
Вряд ли уместно в данном случае рассуждать о раздвоенности национальных чувств, присущей Петру Фёдоровичу. Им был сделан сознательный, твёрдый выбор не в пользу России. В феврале 1762 года, вскоре после восшествия на престол нового императора, очередной французский посланник в Петербурге Луи-Огюст Бретейль доносил в Париж о разговоре с Воронцовым: «Господин канцлер доверительно сообщил мне, что император признался ему, будто с самого начала войны он регулярно поддерживал личную переписку с королём Пруссии и что... всегда считал себя состоящим на прусской службе... Эта идея службы настолько засела в его голове, что в своих письмах к королю Пруссии он у него испрашивал для себя военные чины и достиг звания генерал-майора».
Так и тянет поиздеваться: генерал-майор Карл Питер Ульрих Голштинский, прусский резидент в Петербурге. Но в том-то и дело, что ничего смешного в сложившейся ситуации не было. Наследник сознавал себя доверенным лицом Фридриха II во враждебной стране. Это была игра, к которой Пётр относился с недетской серьёзностью. Его кумир считал невыгодным разочаровывать великого князя. «Король Пруссии заметил, что даёт ему этот чин исключительно за его военные таланты, — заключал Бретейль. — ...Я не представлял себе, что можно было когда-либо услышать что-либо более безумное»23.
То, что для французского дипломата выглядело безумием, Пётр считал доблестью, благородством, преданностью, великодушием. Позднее его сына Павла будут в насмешку именовать Дон Кихотом. Отец подходил для этого прозвища не меньше. Недаром граф Шуазель предостерёг своего полномочного министра: «С таким человеком, как русский государь, необходимо обращаться как с ребёнком или больным; его нельзя слишком сердить и доводить до крайности»24.
Уже после восшествия на престол в письме Фридриху II от 30 марта 1762 года Пётр прямо признавал: «Вы хорошо знаете, что в течение стольких лет я вам был бескорыстно предан, рискуя всем за ревностное служение вам в своей стране, с наивозможно большим усердием и любовью»25. Приведённые слова Петра вступают в противоречие с утверждением его биографа, будто великий князь ощущал себя «немцем на русской службе»26. Цесаревич ясно дал понять, что с детства считал себя зачисленным в армию Фридриха II.
Впрочем, реальность, как обычно, сложнее письменных признаний. О том, что наследник имеет постоянные прямые связи с Пруссией, знали и Елизавета Петровна, и Шуваловы, однако не препятствовали им. Почему? Во-первых, стараясь убедить тётку в неправильности избранного курса, великий князь щедро делился получаемой информацией. Во-вторых, существование дополнительного канала было полезно для возможных переговоров за спиной у союзников.
Пётр читал берлинские газеты27. К нему, свободно минуя границы и посты, с театра военных действий приезжали прусские курьеры. «Обо всём, что происходило на войне, — писал Штелин, — получал Его высочество... очень подробные известия с прусской стороны, и если по временам в петербургских газетах появлялись реляции в честь и пользу русского и австрийского оружия, то он обыкновенно смеялся и говорил: “Всё это ложь: мои известия говорят совсем другое”. О сражении при Торгау на Эльбе... прибыл к графу Эстергази курьер с известием, что пруссаки совершенно разбиты... Иван Иванович Шувалов написал в покоях Её величества к великому князю краткое известие о том. ...Великий князь, прочитав записку, удивился и велел... сказать, что он благодарит за сообщённую новость, но ещё не может ей верить, потому что не пришли его собственные известия... “Я давно знаю, что австрийцы любят хвастаться и лгать... Потерпите только до завтра, тогда я узнаю в точности, как было дело”. ...На другой день утром... лишь только вошёл я в комнату, как великий князь встретил меня словами: “Что я говорил вчера за ужином? ...Хотя вечером в день сражения прусская армия и была в дурном положении, ...но новое нападение генерала Цитена с его храбрыми гусарами и прусской артиллерией дало делу такой внезапный оборот, что король не только одержал совершенную победу над австрийской армией, но на преследовании потопил их бесчисленное множество в Эльбе”»28.
Сведения Петра Фёдоровича действительно оказались точнее рассказа австрийского дипломата. И это ли не причина, заставлявшая Елизавету сквозь пальцы смотреть на переписку непутёвого племянника с прусской стороной?
Хотя роман в письмах с уехавшим Понятовским продолжался ещё некоторое время, Екатерина уже осознавала, что одно преклонение её не удовлетворяет. Она искала силу. Не только физическую, но и душевную. Пусть грубую, зато надёжную, как камень. Силу, которая не позволила бы втоптать её в грязь.