Ольга Елисеева – Петр III (страница 47)
«Жизнь императрицы не может быть долгой, — рассуждал новый министр иностранных дел Франции герцог Этьен-Франсуа Шуазель в инструкции маркизу Лопиталю. — Малейшее отклонение в состоянии здоровья... послужит поводом к большим переменам в государстве»11.
Однако пока Елизавета была ещё в силах доставить неприятности не только прусскому королю, но и своим временным союзникам. Русские войска продвигались к Данцигу, надеясь занять его и встать на зимние квартиры. Переход такого важного стратегического центра под контроль Петербурга встревожил Париж. Один из помощников Лопиталя, граф де Мессельер вспоминал о событиях октября 1758 года: «В это время она (Елизавета. —
Такой шаг указывал на желание Петербурга сохранить занятые земли, в первую очередь Восточную Пруссию. Если приглядеться к действиям русских войск в Померании — а это и гуманное отношение к населению, и разрешение коммерции в прежнем объёме, и покровительство местной лютеранской церкви, и открытие в Кёнигсберге православного храма, а затем монастыря, чеканка немецкой монеты с надписью «Elisabeth rex Prussiae» — «Елизавета королева Пруссии», — то создаётся впечатление, что императрица была не прочь удержать эти территории за Россией.
Прощупывая почву, Иван Шувалов попытался обсудить перспективу присоединения Восточной Пруссии с Робертом Кейтом. Шаг неосмотрительный, поскольку английский посол тут же донёс о разговоре в Лондон, а оттуда вести быстро долетали до союзного британцам Берлина. «Я заверил господина Шувалова, что в таком случае война ничуть не приблизится к окончанию, — писал Кейт. — ...Захват Россией в полное владение сей провинции явится поводом для постоянной зависти других держав и источником распрей в Европе».
Кейт прекрасно понимал, что русские войска уже стоят там, где хотят остаться. Поэтому он постарался запугать фаворита солидарным недовольством бывших союзников и противников. «Ежели по неизбежной фатальности ныне и невозможно воспрепятствовать сему, тем не менее все державы при первой же оказии будут стремиться вырвать у России её добычу... Она возбудит против себя весь свет»13. Какие знакомые слова. Многое ли изменилось за два с половиной столетия?
Цорндорф не мог служить весомым доводом в пользу русских притязаний. Требовались новые победы, чтобы дипломаты могли заговорить увереннее. Представленный Фермором на рассмотрение Конференции при высочайшем дворе план кампании 1759 года был отклонён, а сам командующий заменён на генерал-аншефа Петра Семёновича Салтыкова, прибывшего в армию в июле 1759 года. Ему было предписано объединиться с австрийской армией. 26 июля русские части выступили из Познани к реке Одер. Менее чем через месяц они встретились с австрийцами во Франкфурте-на-Одере, создав тем самым непосредственную угрозу Берлину.
Фридрих II решил дать бой объединённой австро-русской армии, несмотря на её превосходство в людях и артиллерии. 1 (12) августа пруссаки атаковали русских, стоявших на правом берегу Одера у деревни Кунерсдорф. С севера наши войска прикрывала болотистая низина, и прусский король повёл наступление с юго-востока, охватывая левый фланг неприятеля. Фридрих попробовал вновь применить «косой» боевой порядок, однако условия местности не позволяли ему маневрировать. Фронт пруссаков оказался слишком узок из-за оврагов и ручьёв, поэтому ни пехота, ни кавалерия полностью не могли развернуться. Сражение было проиграно, воины Фридриха обратились в бегство. Случайная пуля настигла короля, и только золотая готовальня, находившаяся в кармане камзола, спасла ему жизнь.
После сражения под Кунерсдорфом армия Салтыкова направилась в Силезию, где нанесла противнику ещё несколько поражений. Настало время вновь заговорить о Восточной Пруссии. Союзники вели себя так, точно этот пункт претензий — для них полная неожиданность. «Две победы, одержанные русскими, — писал министр иностранных дел Франции граф Шуазель, — произвели большую перемену в системе и политических устремлениях России... [Она] недвусмысленно требует вознаграждения за военные издержки». Что же тут удивительного? «Но разумная политика не должна позволить петербургскому двору воспользоваться преимуществами нынешнего положения»14. Почему?
В Версале были уверены: Россию, как и в 1748 году, удастся отстранить от мирных переговоров, поскольку она — сторона вспомогательная и её услуги уже оплачены. Елизавета должна возвратить армию в границы империи, удовольствовавшись довоенной субсидией и не получив территориальных приращений.
Но императрица уже была научена горьким опытом прежних конгрессов. В марте 1760 года негодующему Версалю возразили из Петербурга, что Россия имеет право на компенсацию, «тем паче, что нашим оружием одержаны многие славные победы над королём прусским»15. Париж воззвал к Вене. Однако австрийская императрица Мария Терезия пошла на уступки русской союзнице. 21 марта 1760 года был подписан договор, в котором обе стороны признавали права друг друга на территориальные возмещения убытков.
Европейские дипломаты немедленно заговорили о том, что целью России является вся Пруссия. Годом позже секретарь французского посольства в Петербурге Жан-Луи Фавье рассуждал: «До сих пор Россия не участвовала ни в одном из общих конгрессов, которыми заканчивались большие европейские войны. Ныне же русский двор поставил для себя вопросом чести достигнуть того, чтобы играть одну из первых ролей в предстоящем конгрессе... Польша, конечно, будет роптать, но она, по обыкновению, подчинится тому, чего не в состоянии избежать... Страх возбудить неудовольствие этой сарматской анархии ещё никогда никого не останавливал... Допустит ли это Порта? ...Турки с давних пор слывут покровителями Польши и с давних пор никому не препятствуют её притеснять... Швеция, конечно, не без зависти увидит это распространение русских владений вдоль Балтийского моря; но... с ней вообще немного советуются, а Россия — меньше прочих держав».
Однако оставались ещё Вена и Версаль. Позиция этих главных игроков была сомнительна. «Венский двор, столь же заботливо удаляющий от себя русских [в мирное время], сколь усердно призывающий их на помощь в минуты опасности, неужели он без зависти станет смотреть, как те овладеют пунктом, откуда им легко будет... незваным проникнуть в Германию? А Франция? Не рискует ли она утратить всё своё... влияние на севере, если Россия, покорив Пруссию, водворит в этой части Европы свой деспотизм?»16 Нет, ни о каком согласии союзников речи быть не могло.
Тем временем Фридрих II осадил Дрезден. Австрийцы одержали несколько побед в Силезии, а русские войска осенью подошли к Берлину. После недолгой осады, которой руководил давний друг и поклонник Екатерины молодой генерал Захар Григорьевич Чернышёв, 28 сентября гарнизон сдался. Были взорваны арсеналы, увезены артиллерия и оружие — 143 орудия, 18 тысяч ружей и пистолетов, взята контрибуция в размере двух миллионов талеров. На помощь городу бросился Фридрих II, и русские части отступили, поскольку захват вражеской столицы носил больше политический, нежели военный характер. 5 ноября 1760 года Лопиталь жаловался из Петербурга: «Взятие Берлина придало здешнему двору смелый, чтобы не сказать дерзкий тон»17.
Зиму 1761 года великокняжеская чета прожила на удивление тихо. Со стороны могло показаться, будто в семействе Петра Фёдоровича царят безмятежное согласие, довольство и мир. Именно такое впечатление создаётся при чтении «Дневника статского советника Мизере».
10 января малый двор выехал в Ораниенбаум, надеясь пробыть в загородной резиденции чуть больше недели. «...Катанье в 12 маленьких салазках на дачу Её императорского высочества великой княгини за 7 вёрст от Ораниенбаума. Немного пасмурно. Частые падения в снег. Крики предостережения. Большое удовольствие и много смеха. Прекрасное положение фермы и любезная приветливость хозяйки, которая сама угощала итальянскими ликёрами всех, приехавших в её красивый круглый дом, возвышающийся на горе. Питьё кофе и молока из фермы с чёрным хлебом и маслом».
На следующий день разыгралась вьюга со шквальным ветром, что не помешало параду. Карты сменялись музыкой и курением трубок. Штелин проводил время в обществе фаворитки графини Воронцовой. А Екатерина, ссылаясь на усталость, не показывалась при дворе. 15-го: «Утро на охоте за лесными пулярками. Оттуда пешком на ферму великой княгини, где она угостила великолепным обедом с любезностью хозяйки. До обеда катанье с гор на лыжах. Катанье на коньках, игры. После обеда странная весёлость Его императорского высочества и всей компании. Бал в маленькой комнате, и никакой другой музыки, кроме человеческого голоса, со шляпой в руке вместо скрипки и шпагой вместо смычка».