Ольга Елисеева – Петр III (страница 49)
Эту силу подарил Екатерине Григорий Григорьевич Орлов. «Мужчина стран северных, — писал о нём секретарь французского посольства Клод Рюльер, — не весьма знатного происхождения, дворянин, если угодно, потому что имел несколько крепостных крестьян и братьев, служивших солдатами в полках гвардейских».
Григорий, родившийся в 1734 году, по окончании Сухопутного шляхетского корпуса был направлен поручиком в армейский пехотный полк. Трижды раненный при Цорндорфе, он не покинул поле боя и даже взял в плен любимого флигель-адъютанта прусского короля графа Фридриха Вильгельма Шверина. Вместе с ним Орлова направили залечивать раны в Кёнигсберг, занятый русскими войсками. Молодые люди подружились и везде появлялись вместе29.
Прибыв в 1759 году в Петербург, Григорий получил должность адъютанта при фельдмаршале Шувалове. Он имел счастливое свойство привлекать к себе сердца товарищей, а щедрость и простота общения только укрепляли его позиции гвардейского вожака. Орлова стали замечать, поскольку он вечно маячил где-то поблизости от Екатерины, стараясь обратить на себя её внимание. Эта подробность не ускользнула от Рюльера: «Он везде следовал за своею возлюбленною, везде был перед её глазами». Однако крайняя осторожность позволила любовникам сохранить тайну. «Никогда известные сношения не производились с таким искусством и благоразумием... И только когда Орлов явился на высшей степени, придворные признались в своей оплошности, припомнили себе условленные знаки и случаи, по которым всё долженствовало бы объясниться».
Об руку с поисками новой опоры при дворе и в гвардии шло осторожное прощупывание контактов в дипломатической среде. Новый английский посол Роберт Кейт не мог играть при Екатерине ту же роль, что и Чарльз Уильямс. И по робости самого дипломата, и по его склонности весьма мягко отзываться о великом князе, «щадить самолюбие» царевича, как впоследствии скажет Фавье. Такое поведение не было изменой царевне со стороны британского представителя, ведь и предшественник поддерживал малый двор в целом. Только сэр Чарльз считал Екатерину сильной фигурой и ориентировался на неё. У Кейта не было оснований думать так же — на его глазах произошло падение кредита великой княгини. И он постарался сблизиться с наследником, тем более что тот выказывал любовь к союзнику Англии — Фридриху II.
Зато версальский кабинет не имел шансов склонить Петра Фёдоровича на свою сторону. Волей-неволей приходилось искать подходы к его жене. «Говорят, великий князь не любит нас, французов, — отмечал Фавье. — Я думаю, что это правда. После немцев первое место в его сердце занимают англичане, нравы и обычаи которых ему сроднее наших. К тому же лондонский кабинет всегда относился к нему чрезвычайно мягко и осторожно, а кружок поселившихся в Петербурге и пользующихся большим почётом английских негоциантов выказывает много к нему уважения. Сам он со многими из них общается скорее как с друзьями, чем как с кредиторами»30.
Однако и сближение с великой княгиней шло непросто. Маркиз Лопиталь был немолод и часто жаловался на нездоровье. Ему подыскивали помощника. Выбор пал на 27-летнего драгунского полковника Луи Огюста Ле Тоннелье барона де Бретейля, который хорошо зарекомендовал себя в качестве дипломатического представителя в Кёльне. Помимо деловых качеств он обладал репутацией сердцееда. Герцог Шуазель советовал Бретейлю проявить к супруге великого князя максимум любезности. Ему даже было сказано, что после его приезда в Петербург «принцесса Екатерина должна перестать грустить по Понятовскому». Последнее рассматривалось как средство пресечь всякую британскую «инфлюэнцию». «Было бы крайне нежелательно, чтобы Англия вернула себе прежнее влияние при русском дворе и оторвала бы Россию от союза с Францией», — говорилось в инструкции молодому дипломату 1 апреля 1760 года.
В то же время всякое замешательство в Петербурге, переворот, волнения, смена власти считались выгодными для Франции. Бретейлю предписывалось разузнать побольше об Иоанне Антоновиче, чья кандидатура казалась Людовику XV более желанной, чем кандидатура пруссака Петра Фёдоровича. «Говорят, что у князя Ивана значительная партия и что народ, считая его русским, будет повиноваться ему охотнее, чем немецкому принцу. ...Так как Его величество не брал на себя обязательств поддерживать порядок в пользу великого князя, он не должен противиться тому, что разрушило бы этот порядок... Смута, могущая возникнуть в России... может быть только выгодна королю, так как она ослабила бы русское государство и по той ещё причине, что во время смуты, которую легко было бы растянуть, соседним державам нечего было бы бояться русских».
В начале лета 1760 года Бретейль в должности полномочного министра прибыл в Петербург. 29 июня он получил аудиенцию у Елизаветы, а затем официально представился великокняжеской чете. Разговаривая с Екатериной, молодой дипломат отметил, что её «замечательные качества» хорошо известны королю, который заверяет царевну в «дружбе и почтении». В ответ дипломат услышал именно те слова, которых ожидал. Екатерина заявила о полном доверии к новому министру. «Хотя я, — как она добавила, — и не знаю вас»31. Последнее можно было счесть за куртуазный намёк, чрезвычайно обрадовавший Шуазеля.
Казалось, дела стартовали хорошо. Но французы сами всё испортили. Король рекомендовал Бретейлю напомнить канцлеру о том, что его долг казне парижского союзника составляет 150 тысяч червонцев. «Скажите графу Воронцову, — настаивал Людовик XV, — что... если бы признание долга, который числится за ним, состояло в том, что этот удар (занятие русскими войсками Данцига. —
Связанному долговыми обязательствами перед Версалем, Воронцову ничего не оставалось делать, как убедить Елизавету, будто оккупация Данцига нанесёт непоправимый ущерб союзническим отношениям. Императрица отступила, немало удивив своих генералов, считавших захват города необходимым. Первый успех ободрил Бретейля. Он начал добиваться обещания вывести русские войска из Восточной Пруссии после заключения всеобщего мира. Французским дипломатам удалось уговорить Воронцова, а через него Елизавету во имя грядущего мира отказаться от притязаний на Восточную Пруссию. Взамен России обещали компенсацию затрат на войну. Выплаты предусматривались из кармана Фридриха II. Но разорённая Пруссия не могла платить. А Франция, понеся тяжкие поражения на Американском континенте, где лишилась большинства колоний, тоже не имела денег. Следовательно, России были даны заведомо неисполнимые обещания. Не понимать этого императрица и канцлер не могли.
Обратим внимание: задолго до возвращения Петром III завоёванных территорий Фридриху II Россия отказалась от них по настоянию союзников. В сущности, жест Петра, так оскорбивший русское общество, ничего не менял. Победы, одержанные на поле боя, елизаветинская дипломатия уступила за суммы, которые были давно потрачены.
Закономерен вопрос: собиралась ли русская сторона выполнять взятые на себя обязательства? Возможно, советники императрицы считали нужным пойти на словесные уступки ради сохранения союза? А после победы, сославшись на то, что другие члены альянса не следуют пунктам соглашения, отказаться от них? Во всяком случае, это был самый простой путь. Ведь за годы войны шкуру неубитого прусского медведя столько раз наново подбивали дипломатическими бумагами...
В июне 1761 года в Петербург вернулась княгиня Екатерина Романовна Дашкова, родная сестра фаворитки Петра Фёдоровича — Елизаветы Воронцовой, проведшая около года с родными мужа в старой столице. Она познакомилась с царевной за два года до этого и сгорала от желания видеть подругу. Тёплые отношения двух интеллектуальных дам не слишком нравились цесаревичу. Видимо, он считал, что вся родня фаворитки как бы уже принадлежит ему. Во время первого же посещения Екатериной Романовной Ораниенбаума наследник сказал ей: «Если вы хотите здесь жить, вы должны приезжать каждый день, и я желаю, чтобы вы были больше со мной, чем с великой княгиней».
По словам Дашковой, она постаралась всячески уклониться от этой чести и при случае пользоваться именно обществом цесаревны, «которая оказывала мне такое внимание, каким не удостаивала ни одну из дам, живших в Ораниенбауме». Однажды Пётр отвёл Дашкову в сторону и произнёс знаменитую фразу: «Дочь моя, помните, что благоразумнее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон». По мнению мемуаристки, эти слова «обнаруживали простоту его ума и доброе сердце»33.
Любопытный Рюльер отметил стремление семьи канцлера сблизить младшую племянницу с наследником: «Сестра её, любовница великого князя, жила, как солдатка, без всякой пользы для своих родственников, которые посредством её ласкались управлять великим князем, но по своенравию и неосновательности видели её совершенно неспособною выполнить их намерения. Они вспомнили, что княгиня Дашкова тонкостью и гибкостью своего ума удобно выполнит их надежды, и хитро... употребили все способы, чтобы возвратить её ко двору, который находился тогда вне города... Но так как она делала противное тому, чего от неё ожидали, то и была принуждена оставить двор с живейшим негодованием против своих родственников»34.