Ольга Дмитриева – Центр принятия и адаптации (страница 23)
Раньше Лука и Па тоже регулярно занимались спортом, ходили на хайки и прогулки, катались на велосипедах, играли с мячом. В город ни одна из этих привычек с ними не переехала. Наверное, потому что не переехали Па. А Ма про это просто не думали. Они тоже бегали, но только с Па. Лука не мог вспомнить, чтобы они бегали с ним или сами. Но Па умел их мотивировать. Так, что они даже бегали марафон на двоих.
Сколько всего они не делали без Па? Лука решил, что нужно будет составить список. Он не решил зачем, но чувствовал, что этот список может быть нужен им с Ма. Наверное, он мог бы сказать, зачем нужен, но он не мог сосредоточиться из-за навязчивой музыки по радио.
Он сел на лавочку рядом с дорожкой и постарался не встретиться глазами с бегуньей, которая почему-то настырно смотрела на него. Наверное, потому что он был ребенок и один. Он попытался сделать вид, что ждет кого-то, и стал оглядываться.
Бегунья, как назло, двигалась очень медленно. Когда она поравнялась с лавочкой, он, несмотря на музыку из динамика, услышал, как тяжело, с присвистыванием, она дышала и как шаркали ее кроссовки по дорожке. Лука чувствовал ее пристальный и встревоженный взгляд на себе, и ему снова стало себя жалко. Но он подумал, что оборачиваться она не будет — собьет дыхание — и уж точно не будет его останавливать. Он все же посчитал до десяти и, как только перестал слышать свистящие и шаркающие звуки в песне, встал с лавочки и побежал от дорожки вглубь леса.
Лука никогда не был в этом лесу раньше. Они с родителями иногда приезжали на разные праздники и фестивали, которые устраивали на Озере. Но в лес они не ходили.
От короткой пробежки у него закололо в боку. Чем темнее становилось вокруг, тем тише звучало радио. И когда он совсем перестал его слышать, он решил включить фонарь.
Темнота в лесу была не черной, а серо-коричневой, как земля, но гораздо более густой, чем неделю назад, когда он проводил осмотр участка за парком. Может быть, темнеть стало еще раньше и ему нужно было пересмотреть свое расписание. А может, там дома и свет были ближе.
Серость не давала фонарику светить в полную мощность. Лука даже проверил настройки: на максимуме, но… как-то не так рассеивается.
Он не видел дальше чем на несколько шагов вперед, но понял, что стена уже близко, когда кусты и деревья вокруг закончились.
Стена за лесом казалась одновременно невидимой и непроницаемой. Лука взял фонарик в левую руку, а правой ладонью вел по стеклу — на случай, если не заметит что-то. Он уже перестал останавливаться, чтобы отметить граффити на карте, но старался считать их и отмечать потом, по памяти, сколько их было на осмотренном участке и где примерно они были.
На стене от его пальцев оставался полосатый след, а на его руке от стены — пыль, очень тонкая, прозрачно-белая, мягкая на ощупь, как мелкий пух.
Он прошел очередное граффити, смахнув с него немного пуха, и остановился. Он стоял, не решаясь пошевелиться, но сердце у него билось так, как будто он мчался со всех сил!
Лука начал считать до десяти: один, два, три… И сказал себе, что на счет десять повернется: четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… десять, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… сейчас… восемь, девять… сейчас! десять, одиннадцать, двена…
Лука задержал дыхание, зажмурился и повернулся.
В двух шагах от него была дверь.
Кто-то! Нарисовал дверь! На стене!
Лука аккуратно ощупал ее — зачем-то, на всякий случай. Как будто от его прикосновений рисунок мог ожить. В смысле, стать настоящим. Объемным! Лука постарался смахнуть всю пыль, до которой достал, чтобы дверь стало лучше видно.
А потом начал стучать в нее руками и ногами и кричать «откройте».
Лука пролежал под дверью до такой густой и черной темноты, которую раньше он видел только из окна.
Он встал с чувством обиды, но пошел на свет фонарика, который он бросил куда-то в сторону деревьев.
Он чувствовал себя очень глупым и одновременно обиженным. Как будто кто-то зло разыграл его, воспользовавшись его наивностью. Так нельзя! Все знают, что так нельзя!
Он подобрал фонарь и шел на звук радио, уже не переживая, что его кто-то увидит. Увидит — и что? И что?!
Почему-то он думал, что больше никогда не пойдет к стене. Ему было стыдно за эту затею.
Он шел, пиная траву и ломая сухие ветки, как будто они были виноваты в его глупости, и почти не смотрел вперед. И тут он запнулся о кроссовок.
Это был кроссовок на живом человеке. На земле.
Или просто на человеке.
Лука аккуратно сделал пару шагов назад и побежал. Сначала к Озеру, а потом за Озеро, по Городу, домой. Останавливаясь каждые десять шагов, почти падая, чуть-чуть отдышавшись, он снова бежал.
Кристина выходила из дома и шла докуда хватало сил, а потом садилась на лавочку или прямо на землю. Ей было стыдно, что она бросила булочную, это все-таки было полезным делом. Еще ей было стыдно перед Кристианом за то, что она не борется. Но по большей части ей было все равно. Она уходила из дома, чтобы Кристиан думал, что она что-то делает, и не слишком переживал за нее, и приходила обратно тоже, чтобы он не слишком расстраивался.
Когда она пришла, его не было дома. Это было удивительно, но она не удивилась. Она пошла в свою комнату и легла на кровать.
Комната была похожа на ее рабочее место — кухню. Все белое, очень аккуратное, все на своих местах. Ей нравился порядок. Сейчас из-за этого она раздражалась, но все равно не могла бросить вещи или не заправить кровать. Она лежала и смотрела на окно. Оно было темным. Но она не включила свет и не задернула шторы. Она смотрела в темноту и проваливалась в нее. Прошел час, или два, или три. Может, целый день — Кристина не могла следить за временем. Что-то в доме было странным. Когда темнота окутала ее до кончика носа как тяжелое одеяло, Кристина резко вдохнула: «Кристиан не пришел».
Это была первая важная для нее мысль за долгое время. Чаше мысли приходили и уходили почти незамеченными, оставляя за собой грязносерые следы. Все было так привычно и одинаково, что и думать ни о чем не приходилось. Кристина продолжила лежать и смотреть в темноту вокруг. Но мысль вернулась. Напомнила, что она еще здесь, а Кристиана все еще нет.
Кристина не знала, что делать, и никаких других мыслей не появлялось.
Но и этот просвет, как мышь, которая в тишине скребется в квартире, не давал ей полностью уйти в себя или из себя.
Следующая мысль пришла: «Может быть, он вернулся. Нужно проверить».
Кристина встала и вышла из комнаты. Она включила свет в гостиной, в кухне, в комнате Кристиана. Его действительно не было.
Она села на диван в гостиной без сил.
«Почему нет сил? Потому что Кристиан не пришел?»
Он не пришел, и она ничего не ела со вчерашнего дня.
Боясь новых мыслей, она дошла до кухни и открыла холодильник. Там были продукты, которые покупал Кристиан. В последнее время она даже не обращала на них внимания — съедала что-то, что он предлагал, не глядя, не чувствуя вкуса.
«А что, если он никогда больше не придет?»
Глаза Кристины стали горячими и мокрыми.
Федор был против интервью, Тео — за, Маргарита сомневалась.
Приглашение переслали на корпоративную почту, которой она пользовалась в локальной сети для отправки отчетов. Старшая консультантка сказала, что это должно быть решением Маргариты. но, возможно, ей будет полезно рассказать о своем опыте, чтобы осмыслить и полнее прожить его. Возможно, это также будет полезно для слушателей — узнать о ком-то, кто внезапно почувствовал любовь к жизни, но при этом спокойно ждет Заката.
Маргарите не нравились эти рассуждения. Она действительно временами чувствовала любовь к жизни, необъяснимую ничем, кроме всплеска гормонов. Но мысли о Закате при этом исчезли, и она не смогла бы сказать, что спокойно его ждет.
Животный страх тоже давно отступил. Маргарита решила, что это был выброс кортизола на фоне перемен, которые она тогда сама еще не осознавала.
Она не говорила обо всем этом на супервизии. Она не хотела лишиться работы. Но почему-то она думала, что Старшая консультантка все понимает, и поэтому ее слова о спокойном ожидании Заката показались манипуляцией — ей указывали, что она должна чувствовать.
Федор сказал, что это ее частная жизнь и отчасти их частная жизнь. Тео загорелся — это может быть полезно для кого-то, и он любил внимание. Федор уточнил, что позвали не его, а Маргариту. Тео возразил, что она беременна, поэтому они должны пойти с ней.
Они вышли в предвечернюю темноту, чтобы послушать радио и понять, хотят ли они оказаться там.
Пока они шли от дома до Озера, Ведущие успели путано поболтать о погоде. Она не меняется, несмотря на смену сезона. Это хорошо или странно? Если бы стало холодно, наверное, физически было бы еще тяжелее, энергия уходила бы на терморегуляцию. Но, может быть, чувствовалось бы приближение Нового года. А что, если бы началась аномальная жара, как два года назад? Сошлись на том, что нейтральная погода по типу «межсезонье» больше всего подходит для текущих обстоятельств. Хотя для радио все же очень странно, что перемен в погоде нет и даже нельзя рассказать про какие-нибудь циклоны и антициклоны, как раньше. В среднем температура под Куполом за месяц упала на полтора градуса. Все.
После этого началась «Передача воспоминаний». Какая-то женщина старшего возраста рассказала, как в детстве ходила с родителями в зоопарк. Тогда еще были зоопарки, открытые для посетителей. Самое большое впечатление на нее произвели жирафы. Удивительные, удивительные создания. Такие высокие, тонкие и спокойные. Какой-то другой мир. Ей, конечно, было грустно, что они находятся в загоне, но именно про тех жирафов было достоверно известно, что в дикой природе они бы не выжили. Еще она видела слонов. Слоны, конечно, менее изящные и похожи на оживший кусок горы. Потом она рассказывала про школу, про первую привязанность и про поездки к морю. Очевидно, на радио было нечем занять эфир, потому что «час воспоминаний» длился дольше и сами воспоминания, которыми делились горожане, никак не модерировались. Но почти бессвязные истории женщины увлекали и убаюкивали. И Маргарита заметила, что другие гуляющие горожане тоже прислушиваются к тому, что доносится из динамиков.