Ольга Дмитриева – Центр принятия и адаптации (страница 15)
Федор помолчал.
Тео почувствовал прилив сил от победы в споре, его эмоции были настолько четкими, что он ощутил в себе возможность одолеть Федора, подавить его, не слышать его какое-то время, а может, и всегда. Почувствовать полную свободу и власть над телом. Он даже попытался сосредоточиться на этом ощущении власти. Но вместо свободы он вместе с Федором почувствовал его боль и испугался.
Федор и Тео подошли к зданию Университета. Федор совсем не хотел идти на работу. Он хотел к Рите — обнять ее, почувствовать ее спокойствие и уверенность. Сказать ей, что он тоже хочет этого ребенка, хоть он и не хотел его. Но вместо этого он сосредоточился, постарался отключиться от мыслей Тео и вошел в здание.
Кабинет Старшей консультантки находится на четвертом этаже Центра принятия и адаптации. Когда открывали Центр, коллеги предлагали ей занять офис на самом верху, но она отказалась и выбрала комнату как у всех. Даже не люкс.
Ей, конечно, было бы приятно приглядывать за Городом заботливым взглядом сверху. Но это давало бы слишком большую иллюзию контроля, неизбежная потеря которого ранила бы ее нарциссическую часть.
Она сидела в своем офисе и по привычке смотрела в экран компьютера. Часть файлов и новых, ею же разработанных для Мэрии методических материалов уже лежали у нее на полках в аналоговом виде. Но с годами ей было все сложнее читать с бумаги.
Рабочий день еще не начался, но она проснулась ночью (по современным меркам) и пришла в кабинет по совершенно темным и совершенно пустым беззвучным улицам, подсвечивая себе дорогу фонариком. Она собрала свои серебристые волосы в расслабленный пучок на затылке, надела мягкое пончо мятного цвета поверх размякшего и ослабшего без скалолазания и занятий единоборствами тела и села в изготовленный когда-то давно по индивидуальным меркам стул, специально адаптированный для сидячей работы.
Она уже больше 10 лет привыкала не считать себя матерью. Когда ее биологический сын заявил, что хочет быть независимым человеком, свободным от любых семейных связей, она приняла это — и как утрату, и как освобождение.
Но в своей работе она совершила банальнейшую материнскую ошибку.
Не позаботилась о себе.
Теперь она с раздражением пролистывала анкеты и отчеты своих сотрудников. Может ли она обратиться к кому-то из них как клиентка?
Ей не хотелось обращаться к мужчинам, потому что она прогнозировала перенос, с которым они могут не справиться. Ей не хотелось обращаться к персонам, у которых есть дети, потому что она не думала, что они смогут понять, как она отпустила ребенка. Ей не хотелось обращаться к консультанткам, у которых нет детей, потому что они не смогут понять, каково это, когда ребенок был, но отказался от тебя.
Ей не хотелось обращаться ни к кому. Хотя как профессионалка она рекомендовала бы себе обратиться за помощью.
История ее сотрудницы, решившей родить ребенка, поднимала в ней самой волну эмоций, которые, конечно, выходили за рамки уместных реакций на чужую жизнь. Это было про нее.
Утрата, которую, как ей казалось, она прожила сравнительно легко, вернулась и накрыла ее волной боли и злости. И сейчас она не могла перестать думать о своей Консультантке и ее глупом, инфантильном выборе. Выборе человека, который не знает, на что и зачем идет.
Было ли это злостью на себя, за свой выбор родить ребенка?
Или злостью на сына, за его выбор отделиться от семьи?
Злостью за то, что она не боролась и позволила ему сделать этот выбор?
Или за свои ошибки во время его взросления, из-за которых он решил жить один?
Она могла бы предвидеть, что сын рано или поздно от нее отстранится. Когда он был совсем крошкой, он замирал, если в дом приходили гости, отворачивался, не отрываясь смотрел на какой-нибудь предмет и делал вид, что его нет. Позже он прятался от других детей, и ей приходилось гулять с ним рано утром или поздно вечером. Она видела, какие места он выбирал в школе — в начале класса, чтобы видеть меньше людей, но в стороне, чтобы и его меньше видели. Она с самого начала сознательно прикладывала усилия, чтобы не патологизировать его особенности, а дать ему возможность развиваться в комфортных условиях. Она верила, что, не борясь с собой, он сохранит силы, чтобы реализовать свой потенциал. Она была права во всем.
Правда, она не думала, что этот ее подход обернется против нее.
Старшая консультантка сняла кроссовки и ходила босиком из угла в угол по шершавому ковру, ритмично сжимая и разжимая эспандер. Эта привычка когда-то сделала ее руки такими сильными, что она ломала карандаши пальцами одной руки во время нервных совещаний. Но сейчас эспандер поддавался с трудом.
Консультантка или консультант были нужны ей для того, чтобы проживать эти эмоции с кем-то. Она не могла их выпустить бесконтрольно, она боялась, что они разрушат ее или ее ребенка.
Она не знала и не хотела думать, каким образом она может ему навредить, но черный, поднявшийся из глубин памяти мстительный гнев внутри нее шептал, что она может.
Артуру предоставили место для встреч в городском баре. Он располагался здесь с начала века, а выглядел в стиле века прошлого: деревянные, массивные барные столы, обитые искусственной кожей табуреты. Раньше Артуру нравилась эта атмосфера — подполья, полумрака, отключенности. Но когда весь Город стал выглядеть так же, бар растерял свое очарование.
Артуру передали, что до 14 часов он может заниматься там своим проектом — так он это называл. Объявления о поиске волонтеров он расклеил по Городу ночью, а потом ему то ли снилось, то ли мечталось в бессоннице, что, когда он придет к 11 часам в бар, несмотря на утреннюю темноту и прохладу, его уже будет ждать небольшая очередь из воодушевленных согорожан.
У бара не было никого.
Артур почувствовал стыд за свою идиотскую идею и раздражение на глупых, никчемных людей, которые могли бы провести последние недели или месяцы жизни чуть более осмысленно, помогая друг другу.
Артур сел за стойку бара и погрузился в эти чувства. Они были не слишком приятными, но тем не менее он все еще мог их испытывать, а не был безразличен, как раньше. А значит, в этом можно было найти немного удовольствия. Скоро они пройдут. А еще через какое-то время он вообще не будет чувствовать ничего.
Артур сокрушенно качал головой и думал, не стащить ли ему что-то из бара. Глубоко разочарованные люди должны иметь право на безответственные поступки?
Потянувшись за бутылкой по другую сторону стойки, он услышал, что дверь за его спиной открылась.
Разочарование почти сменилось волнением. Не настолько быстро, чтобы Артур не успел заметить этот переход и удивиться его стремительности.
На пороге бара стоял зрелый мужчина лет 75. Артур еще раз удивился. Он думал, что большинство зрелых людей остались дожидаться Заката за Городом.
— Здравствуйте! — Голос у этого человека был молодой, высокий и чистый. Артур ожидал услышать скрип и одышку и удивился.
— Добрый день. — Артур вдруг подумал, что мужчина просто пришел в бар, а не к нему.
— Это вы ищете волонтеров для своего проекта?
— Да! Очень рад, что вы пришли! — Артур попытался изобразить радость. Хотя ночью он представлял, что в очереди волонтеров будут в основном молодые персоны, преимущественно женского гендера.
Мужчина аккуратно сел на ближайший к выходу стул.
— Это херовая затея.
Такого Артур не ожидал:
— Это ваше мнение. Мэрия мою идею одобрила и обещала поддержку.
Мужчина рассмеялся и стал выглядеть еще моложе.
— Мэрия! Эти Светло-зеленые идиоты одобрят все что угодно, лишь бы поменьше делать что-то самим!
Артур отчасти согласился с мужчиной.
Он одобрил Светло-зеленых на экстренном опросе, но уже не помнил почему. Как и многие в то время, он был не слишком вменяем и не читал программы партий внимательно.
— Зачем же вы тогда пришли?
Мужчина перестал ухмыляться и снова стал выглядеть очень пожившим.
— Посмотреть, что за идиот это придумал! Не мог отказать себе в последнем удовольствии.
Артур не разозлился. Он даже был немного рад, что его идея действительно работает, хоть и таким странным способом.
— Меня зовут Артур. Раньше я работал в рекламе, наше агентство закрылось, как вы понимаете. Раз уж вы пришли, может, вы тоже представитесь и расскажете, в чем именно моя идея херовая, чтобы я мог ее исправить?