Ольга Дашкова – Доктор Пышка для Героя (страница 7)

моей жизни были, я не монах и никогда им не был. Но они занимали ровно столько места,

сколько сами занимали: момент, тепло, забвение на несколько часов.

Потом я уходил. Или уходили они. Это было честно и удобно для обеих сторон. Маслова не

укладывается в эту схему.

Понял это еще в первую ночь, когда открыл глаза и увидел ее. Она стояла у кровати с картой

в руках, читала что-то, и не знала, что я уже в сознании. Я несколько секунд просто смотрел,

не двигаясь. Рыжие волосы, заплетены в небрежную косу, из которой выбились несколько прядей.

Усталость под глазами, которую она прятала за прямой спиной и профессиональным выражением

лица. Пышная — да, я не солгал, когда сказал это. Есть немного, белый халат не скрывал

ничего, ни линии плеч, ни талии, ни бедер. Красивая женщина, которая, кажется, делает все

возможное, чтобы этого не замечали.

Я заметил.

Но дело было не только в этом. Дело было в том, как она стояла, как будто этот госпиталь,

эти стены, этот запах хлорки и чужой боли были ее территорией. Не в смысле власти, а в

смысле принадлежности. Она была здесь своей, по-настоящему.

Таких людей я видел немного. Людей, которые нашли свое место и стоят в нем твердо, без

сомнений. Я, если честно, всегда им завидовал.

Меня зовут Лис — это позывной, который я получил на втором году службы и который с тех пор

прирос ко мне крепче, чем данное при рождении имя. Лис — потому что умею обходить,

просчитывать, видеть на три хода вперед. Потому что умею ждать. Потому что умею казаться

одним, а быть другим. Это полезные качества для разведчика. Для человека — не очень.

Я прожил сорок два года и большую часть из них в движении. Задание, возвращение, снова

задание. Где-то между ними были женщины, застолья с братьями по оружию, редкие отпуска,

которые я почти всегда проводил один: в горах или походах, подальше от людей.

Мне говорили: ты закрытый. Я отвечал: я профессиональный. Разницы особой не видел. Семьи не

было никогда.

Не потому что не хотел, врать самому себе я умею, но не до такой степени. Хотел, но очень

рано понял, что хотеть и мочь, это разные вещи. Я слишком долго отсутствую, слишком мало

говорю.

Слишком часто возвращаюсь с такими глазами, что нормальная женщина пугается. Я пробовал

один раз, серьезно, лет в тридцать. Она ждала восемь месяцев, потом написала, что больше не

может.

Я ее понял. Даже не обиделся. После этого перестал пробовать. Маслова смотрит на меня не

так, как смотрят обычно.

Большинство людей, даже опытных, даже бывалых, смотрят на меня с осторожностью. Чувствуют

что-то, что заставляет держать дистанцию. Я знаю, что от меня исходит что-то такое, чему нет

точного названия. Не угроза, нет. Скорее, ощущение, что этот человек видит тебя насквозь и

это не всегда приятно.

Маслова смотрит в ответ.

Прямо, без уклонения, без этой характерной паузы, когда человек решает, отвести взгляд или

нет. Она не решает, она просто смотрит. Спокойно и очень точно, как хирург, который

оценивает, что и как устроено внутри.

Это выбивает у меня почву из-под ног. Я привык читать людей. Это мой инструмент, моя

профессия, моя защита. Я вхожу в комнату и через две минуты знаю: этот врет, этот боится,

этот хочет казаться важнее, чем есть.

С Масловой у меня не получается. Она — прямая. До неудобства.

Говорит то, что думает, делает то, что говорит. Не заигрывает, не притворяется, не ищет у

меня одобрения. Когда я грублю, она не обижается и не отступает. Просто смотрит и отвечает в

тон спокойно, точно, без лишнего.

Я поймал себя на том, что специально грублю — проверяю. Ищу трещину, момент, когда она

дрогнет или отступит. Не дрогнула ни разу.

Ночью, когда она делала перевязку, лежал и слушал, как она двигается. Тихо, очень тихо — не

шаги, а почти беззвучное перемещение. Руки у нее холодные сначала и быстро становятся

теплыми — я это запомнил.

И запомнил, как она коснулась бедра, придержала ногу, секундный жест, рабочий, и что-то во

мне натянулось, как перед выстрелом.

Не ожидал этого. Я думал — тело дало сбой. Три дня без движения, слабость, температура.

Просто реакция. Но она ушла, и я еще долго лежал и думал о том, как пахнут ее волосы даже

сквозь запах антисептика что-то теплое, едва уловимое, и злился на себя за то, что думаю об

этом.

Лис думает о запахе волос врача. Двадцать лет назад я бы сам себе не поверил.

Ребята. Я думаю о них каждый час.

Костя, Шевченко, Рябой — вышли ли они? Я не знаю, последнее, что я помню до потери

сознания, что Костя тащил меня на себе, матерился вполголоса и говорил: держись, командир, я

тебя не брошу. Держись.