Ольга Дашкова – Доктор Пышка для Героя (страница 8)
Я держался.
Они вышли или нет — я узнаю, когда смогу позвонить. Мне пока не дают телефон — Маслова
запретила, сказала: стресс влияет на заживление. Я мог бы поспорить. Но она посмотрела на
меня так, что я не стал.
Это тоже странно.
Я спорю со всеми и всегда. Это моя натура, проверять, искать слабые места в любой позиции.
Командиры терпели, подчиненные привыкли. А она — она смотрит, и я почему-то закрываю рот.
Не потому что боюсь. Нет. Потому что чувствую, что она права. И она знает, что права. И
спорить с человеком, который прав и знает об этом, пустая трата энергии. Даже Лис это
понимает.
Фонарь за окном мигнул и погас, видимо, перегорел. Палата стала совсем темной. Я лежу в
темноте и думаю.
Она сказала: была семья, больше нет. Сухо, коротко, как закрытую дверь показала — вот,
видишь, здесь закрыто, не ходи. Я не пошел, но дверь запомнил.
Кто-то причинил ей боль. Это очевидно даже без деталей. Вот это вот умение не подпускать
близко, эта броня из профессионализма и строгости, эта привычка быть нужной всем и не
просить ничего для себя, это не рожденное. Это заработанное. Через что-то тяжелое.
Я понимаю это у меня своя броня. Другая по форме, одинаковая по назначению. Странно думать,
что мы с ней похожи.
Она — рыжая, пышная, живая, с горящими щеками, когда злится. Мне сорок два года, шрамы,
позывной вместо имени и привычка не верить никому дальше расстояния вытянутой руки.
Но внутри — похожи.
Оба умеем держаться, оба разучились просить о помощи. Оба давно живем в режиме, где нет
места слабости. Только она — в своих стенах. Я — в своих.
Закрываю глаза. И в последний момент перед сном, первый раз за три ночи, думаю не о
потолке, не о ребятах, не о боли в боку. Думаю о том, как она сказала: спи хоть
иногда, ты нужна живой — нет, это она мне сказала. А я ей.
И о том, что она не ответила. Просто кивнула и ушла. Но щеки у нее горели. Я — Лис. Я умею
замечать то, что люди не хотят показывать. И я видел: ей было не все равно.
Это, пожалуй, самое важное, что я узнал за эти три дня.
Глава 5
Прошла неделя.
За семь дней Тимофей Николаев превратился из тяжелого реанимационного пациента в головную
боль всего хирургического отделения.
Температура упала до нормы на четвертый день. На пятый он начал вставать, уже с моего
разрешения, аккуратно, с опорой. На шестой прошел по коридору до поста медсестры и обратно.
На седьмой я застала его у окна в конце коридора: стоял, смотрел на улицу, заложив руки за
спину, широкий и неуместно живой среди больничной бледности.
Не окликнула его тогда. Просто прошла мимо, сделав вид, что читаю карту в руках.
Утро восьмого дня началось штатно. Обход, перевязки, разбор с дежурной сменой. Я шла по
коридору с историями болезней под мышкой, на ходу дочитывая анализы Николаева — показатели
были хорошими, даже лучше, чем я рассчитывала. Его организм восстанавливался с той же
упрямой методичностью, с которой он вообще делал все.
У поста медсестры стоял Вершинин.
Лейтенант явно пришел не по делу. Он опирался локтем о стойку и что-то рассказывал Оле,
которая вежливо улыбалась, но то и дело поглядывала в мою сторону с выражением легкого
облегчения.
Когда Вершинин услышал мои шаги, он обернулся и просиял с той скоростью, которая бывает
только у очень молодых людей, еще не научившихся скрывать намерения.
— Марина Васильевна! Как раз хотел зайти к вам. У меня тут пациент с послеоперационными
болями, хотел проконсультироваться.
— Запись через ординаторскую, Вершинин. Оля запишет.
— Да я на две минуты, честно.
Он пошел следом, и я уже почти дошла до своего кабинета, когда боковым зрением поймала
движение. Дверь третьей палаты была открыта. Тимофей стоял в проеме, опираясь плечом о
косяк.
Камуфляжная футболка, спортивные штаны, ему вчера наконец принесли вещи. Руки скрещены на
груди, на лице было то самое выражение, которое я уже научилась читать: спокойное, холодное,
оценивающее.
Он смотрел на Вершинина.
Лейтенант что-то говорил мне про болевой синдром, но я уже слушала вполуха, потому что
атмосфера в коридоре изменилась. Оля за своей стойкой притихла и сделала вид, что очень
занята бумагами, а вот Вершинин еще не понял, что происходит.
— Николаев, — сказала, не поворачиваясь к нему, — вам нельзя стоять дольше десяти минут.
Идите лягте.