Ольга Дашкова – Доктор Пышка для Героя (страница 28)

Будильник в шесть, кофе стоя у окна, такси в половину восьмого. Госпиталь встретил

привычным запахом и Олей у поста, которая протянула карты и сказала, что в четвертой палате

ночью была температура, уже сбили. Я кивнула, взяла карты, пошла работать.

Архив мне понадобился около десяти.

Старые истории болезней хранились на цокольном этаже, в длинном помещении с металлическими

стеллажами, куда персонал спускался редко и без удовольствия. Там всегда было прохладно,

пахло пылью и старой бумагой, лампа дневного света в дальнем конце мигала при включении

секунды три, прежде чем разгореться.

Знала этот архив наизусть, ходила сюда сама, потому что просить кого-то искать документы

двадцатилетней давности было бессмысленно. Спустилась по лестнице, толкнула тяжелую дверь,

вошла, лампа мигнула и разгорелась.

Я шла уже между стеллажами к нужному разделу, когда боковым зрением поймала движение слева,

от стены. Быстрое, бесшумное и совершенно не похожее на то, как двигаются люди, которым

нечего скрывать.

Белый халат. Маска на лице. Я успела открыть рот.

Один крик — короткий, резкий, настоящий. Именно тот звук, который производит человек не от

испуга, а намеренно, вкладывая в него все, что есть. Ладонь накрыла рот раньше, чем я успела

набрать воздух для второго.

Их было двое.

Первый держал крепко, профессионально, без лишних движений сзади. Именно так держат люди,

которые делали это много раз и знают, что борьба только тратит силы. Второй стоял напротив и

смотрел на меня.

Спокойные, деловые, совершенно пустые глаза над маской. Такие глаза я видела однажды у

пациента с диссоциативным расстройством. Только там за пустотой было что-то сломанное. Здесь

не было ничего. Просто работа.

— Тихо, — сказал второй. Негромко, без угрозы в голосе. Именно это было страшнее всего: он

не угрожал, он констатировал. — Идешь с нами, не шумишь, и все закончится быстро.

Я не шумела.

Не потому что испугалась, хотя испугалась, это было бы глупо отрицать, страх это нормальная

физиологическая реакция на угрозу жизни, я знаю это как врач и почувствовала это как

человек. Но шуметь было некому: архив пустой, толстые стены, лампа мигает. Крик уже был.

Либо услышали, либо нет.

Меня провели через техническую дверь в глубине архива, которую я за несколько лет работы не

замечала ни разу. За ней был короткий коридор и небольшое подсобное помещение, какие-то

трубы вдоль стен, старые ведра в углу, одна лампочка под потолком без плафона. Пахло

сыростью и металлом. Первый вошел следом, закрыл дверь.

— Ждем, — сказал второй. Снова без интонации, достал телефон.

Я стояла у стены и смотрела на них. Руки они не связали, видимо, сочли лишним. Правильно

сочли: куда я пойду отсюда. Первый встал у двери, второй набрал сообщение, убрал телефон в

карман халата.

Белые халаты, маски, они вошли как персонал, спокойно, в рабочее время, когда хозяйственные

ворота открыты для поставщиков. Кто-то подготовил это заранее. Кто-то знал расписание, знал

архив, знал, что здесь внизу редко бывают люди.

Информатор внутри. Эта мысль прошла быстро и четко, как хороший диагноз. Потом пришла

другая мысль. Совершенно не та, которая должна была прийти в такой ситуации.

Я подумала о Тимофее.

И разозлилась на себя за это немедленно и искренне. Меня держат в подвале двое людей с

пустыми глазами, а я думаю о мужчине, с которым неделю назад сказала, что все кончено. Это

клиническая картина, которую я сама себе поставила бы в другое время: острая эмоциональная

зависимость с элементами мазохизма.

Впрочем, выбирать было не из чего. Думать все равно надо о чем-нибудь. Итак, Тимофей.

Закрытые звонки, которые я видела три дня подряд. Его лицо, когда я входила не вовремя. Не

виноватое, не смущенное, а то особенное выражение человека, который знает больше, чем

говорит, и считает, что так правильно. Я тогда решила, что он скрывает от меня что-то

личное. Алину, другую женщину, что-то в этом роде.

Стоя у сырой стены с лампочкой без плафона над головой, я вдруг подумала: а что если нет.

Что если он знал об этих людях. Что если закрытые звонки были именно об этом.

Что если он молчал не потому что использовал меня и ему было все равно, а потому что думал,

что так меня защищает. Это была неудобная мысль. Потому что если это так, то я наговорила

ему лишнего.

Наговорила, развернулась и вышла с прямой спиной, очень довольная своей выдержкой. А он

стоял и молчал. Потому что объяснить не мог. Прислонилась к стене и мысленно сказала себе

несколько слов, которые вслух не произношу никогда, стало немного легче.

Второй из двоих снова достал телефон, посмотрел на экран, убрал. Ждут ответа на свое

сообщение. Значит, план такой: сначала сообщают ему, потом ждут реакции, потом используют