Ольга Чернорицкая – Литературоведение для школьников. Часть 2 (страница 2)

Это каким открытием

Святость их обезличили?

Страх вселили, метания

В наши сердца холодные,

Или выжить желание

Выжало злость природную?

Пусть слово тяжёлым колосом

Взрастёт, на миру уронено.

Зачем говорить вполголоса –

Мы у себя на Родине.

Василий Ситников

Стихотворение написано в неопределенно-личной семантике: есть мы, а есть некие они, субъект неважен. Системность давления этих «они» очевидна – и мораль басни прозрачна. «Они» – обобщённый носитель нормы приглушённости. Их главная черта – требование «говорить вполголоса», то есть следовать коду сдержанности, умолчания, внешней благопристойности. Поскольку субъект «они» не назван и не детализирован, он превращается в символ системы, с которой можно не бороться, которую можно не замечать, но она заглушает твой голос.

Ключевой манифест поэта звучит рефреном: «Зачем говорить вполголоса – / Мы у себя на Родине». В этот кольцевом рефрене-вопрошании – «Зачем говорить вполголоса» (заметим, без вопросительного знака) отчётливо прослеживается полемика с установкой на сдержанность и приглушённость высказывания – той самой, что в советскую эпоху нередко оформлялась как норма благоразумия («говорить громко не нужно», «политика…», «как бы чего не вышло»), а в художественной сфере нашла отражение, например, в исполненной лирической интонацией песне из телефильма Марка Захарова «Обыкновенное чудо»: «Давайте негромко, давайте вполголоса…». Придворные в пьесе – метафора конформистского общества, песня не зовет за пределы их осторожного бытия. Вспоминается первая фраза романа Владимира Набокова «Приглашение на казнь» – «Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шепотом». Шепот – форма умеренной лжи, а индивидуальность карается законом. Как и в «Обыкновенном чуде», здесь власть демонстрирует двойственность: внешняя благожелательность (миловидный король, шепот, улыбки, подглядывания и подслушивания) скрывает внутреннюю жестокость и безразличие к личности.

Ситников противопоставляет этой эстетике тихий речи эстетику громкого, ответственного слова, сознательно или бессознательно опираясь на маяковскую традицию говорить «во весь голос». Эта формула утверждает и стилистический выбор против вологодской тихой лирики, право на полную, несдержанную речь: на своей земле человек – не гость и не проситель, он хозяин, и потому вправе высказываться прямо, без полутонов и намёков.

Чтобы обосновать это право, Ситников выстраивает систему исторических и генетических аргументов. Он апеллирует к природной, кровной связи с землёй и предками: «У нас тёмно‑русые волосы, / Искры в глаза заронены». Речь поэта, таким образом, не произвольна – она укоренена в традиции, в исторической памяти рода. Далее поэт подчёркивает: «Жили всегда в открытую, / Чтили отцов обычаи». Каприз и не эпатаж? Обида в том, что вологодскому поэту приходится отклоняться от следования унаследованной от предков нормы прямоты и честности, говорить полунамеками. Самовитое слово у Ситникова – не лёгкий звук, тяжелый труд, душевный груз: «Пусть слово тяжёлым колосом / Взрастёт, на миру уронено». Образ «тяжёлого колоса» соединяет несколько смыслов: созрело, поэт готов сказать – не мальчик, но муж, слово требует усилий (перекличка с маяковским «изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды»); оно ценно, как хлеб; оно публично – «на миру», то есть предъявлено сообществу, оно не спрятано в камерной интимности – и оно у Ситникова всегда поет. Все смыслы переплетаются один с другим – и это тоже колос.

В этом контексте особенно значимо противопоставление бессознательного страха и взрослой, созревшей правды, пора сеять, библейским выйти на просторы неравнодушного читателя. Поэт обнажает механизм, заставляющий людей говорить «вполголоса»: «Страх вселили, метания / В наши сердца холодные…». Страх выступает внешним регулятором поведения, а метания – внутренней неуверенностью, порождённой этим страхом. На их фоне «тяжёлый колос» слова становится актом сопротивления: слово неспрятанным вырастает, заявляет о себе, отсекает плевел.

Здесь уместно вспомнить, что тема голоса и его онтологического статуса имеет глубокие философские корни. Первым учёным, который систематически обратился к природе звука и специфике человеческого голоса, был Аристотель. В трактате «О душе», в главе «О характеристике звука и голоса», он писал: «Что же касается голоса, то это звук, издаваемый одушевлённым существом: ведь ни один неодушевлённый предмет не обладает голосом, а говорят об их голосе только по уподоблению, например, что свирель, лира и другие неодушевлённые предметы обладают протяжённостью, напевностью и выразительностью». Аристотель тем самым проводит чёткую границу: голос – признак одушевлённости, он не сводится к акустической волне, он несёт в себе выражение живого начала. У Ситникова эта семантика голоса усиливается: его «громкий голос» – политически-акустическое явление, выражение одушевлённой правды, нравственно выверенного слова («с правотой отточенной»). В отличие от «неодушевлённых» штампов и клише, которые лишь «по уподоблению» называют голосом, речь поэта – подлинный голос живого, живорожденного, имеющего право говорить прямо.

Заголовок

Не будет преувеличением сказать, что заглавие литературного творения – уже исповедание взглядов его создателя, первый и едва ли не самый выразительный штрих к портрету замысла. Подобно тому как в чертах лица угадывается душа человека, в названии книги проступает позиция автора, его сокровенный приговор действительности.

Возьмём, к примеру, «Реквием» Анны Ахматовой. Само слово, звучащее как погребальный звон, возвещает не просто скорбь, но, разумеется, память – неумолимую, священную память о жертвах сталинских репрессий. В нём слышится отголосок пушкинского «Моцарта и Сальери»: здесь тоже – противостояние гения и злодейства, где последнее оказывается несовместимым с подлинным творчеством, с самой сутью человеческого достоинства.

Или обратимся к «Капитанской дочке» Александра Пушкина. Почему не «Маша Миронова», ведь именно её образ пленяет нас чистотой и стойкостью? Нет, автор намеренно выделяет отца героини, капитана Миронова, – и в этом проявляется его глубокое уважение к человеку чести, к тому, кто хранит верность долгу даже перед лицом смерти. Капитанская дочка – звучит как ирония. Я в долгу перед дочерью капитана Миронова" – совсем иное звучание. Мы все в долгу перед смелыми и отважными людьми. Название становится незримым поклоном русскому офицерству, его негромкому, но неколебимому благородству.

«Горе от ума» Александра Грибоедова – разве не звучит оно как беспощадный диагноз обществу? В нём и сарказм, и горечь, и даже некая жалость к самому Чацкому – чудаку. Его язвительная речь – острые осколки, они ранят окружающих, но и сами разбиваются о стену непонимания. А если представить иное заглавие – «Горе уму»? Как мгновенно меняется оттенок: вместо обличения – сострадание, вместо приговора – вздох о тщетности одинокого разума.

А вот «Имитатор» Сергея Есина. Некий Семираев – это вся конъюнктурщина нового времени. Этот Семираев, с детства «ничем особенным, кроме настырности, не отличался», был, по его собственным словам, «втирушкой и конъюнктурщиком», копиистом «со средними способностями». Свое место в мире искусства ему пришлось «выгрызать» – локтями расталкивать людей более талантливых. Заглавие отсылает к тем авторам, которые получают премии – этим живут.

В шукшинском «Хозяине бани и огорода» сквозит тонкая, почти невесёлая ирония. Перед нами человек, чья жизнь сведена к заботам о скромном хозяйстве, – он владеет лишь этим малым миром. Вглядимся пристальнее: разве не богаче его тот самый «бедняк», чей внутренний мир не умещается в границах огорода? Здесь название становится зеркалом, в котором отражается пустота мещанских устремлений.

«Обломов» Ивана Гончарова – в самом звучании этого имени больше теплоты, больше сочувствия, нежели в холодных рассуждениях Штольца. Заглавие не клеймит, а скорее вопрошает: что есть обломовщина – порок или болезнь эпохи? А тольцовщина, волковщина, пенковщина, тарантьевщина? Да, положительные герои часто шибаются, их ошибки роковые (в отличие от отрицательных героев, которые не ошибаются никогда) Заглавие приглашает к размышлению, к попытке понять ту тихую, тягучую грусть, что окутала жизнь поколения.

«Слово о полку Игореве» – примечательно, что автор выделяет не князя, а его полк. В этом – весь смысл: не личная слава, а общерусское дело, не индивидуализм, а единство. Название становится гимном коллективной доблести, напоминанием о том, что история творится не одиночками, а народом.

«Медный всадник» Пушкина – разве не читается в нём отношение поэта к государству, к этой грозной, холодной силе, что подавляет частное счастье во имя великих замыслов? Название словно застывает между восхищением и тревогой, между признанием величия и болью за растоптанную судьбу маленького человека.

В наши дни броское заглавие нередко становится ключом к коммерческому успеху. Однако и старинные названия, подобные «Жизни есть сон» или «Недорослю», продолжают жить в памяти поколений – и в этом можно усмотреть своего рода «рекламу на века», где ценность определяется не маркетингом, а глубиной мысли.