Ольга БрусниГина – Манюшка (страница 3)

Вытолкал Василий взашей горе-жениха, призадумался, что следом могут появиться другие кандидаты в женихи.

А для Анны это последней каплей стало, рассвирепела: «Ты еще в подоле принеси, дармоедка проклятая! Зачем ты этого парня к нам в дом привела?»

Не стесняясь пересудов соседей, злобная мегера вымещала гнев на племяннице побоями и сквернословием. Теперь угодить ей вообще никаким способом было нельзя.

Дядя Василий терпел, как мог, успокаивал жену. Пока та не настояла:

– Увези её с глаз моих куда подальше. Не доводи до греха. Тётка у неё, вроде была?

– Была, – согласился Василий. Недолго размышлял и решил отвезти племянницу в Берёзовку. Знал, что тётка Катерина – добрая душа, уговорить можно. Давно уже устал от постоянных скандалов в доме. Женушка каждый день поедом ела.

Теперь, здесь в богом забытой деревне, предстал Василий перед Катериной и ожидал ответа. Старушка медлила – оно и понятно. Жила одна в поле былина, а тут – «подарок». Не сразу очухаешься.

Наконец, Катерина Ермиловна прервала молчание:

– Зовут, вроде Машей, позабыла я, видела-то последний раз малюткой?

– Машенькой, – откликнулся дядька Вася, соскакивая со скамейки и натужно улыбаясь. Он был готов шаркнуть ногой, сделать поклон, если нужно, лишь бы дело сладилось.

– Милости прошу, девонька, – с теплотой в голосе сказала Катерина, обнимая свою единственную племянницу.

– Сердечная ты женщина, Катерина Ермиловна! – похвалил Василий.

– Спасибо на добром слове!

– Тебе спасибо! Выручила!

Катерина поморщилась и пристально взглянула на Василия.

– Слабый ты человек, безвольный, зря штаны носишь.

– Пусть так, но я о благе семьи забочусь. Маша у меня страдала, мучилась. Ты же сможешь заменить ей и отца и мать.

– Может и смогу. Но ты этого не узнаешь. Уедешь, и дорогу сюда позабудь.

– Колкая ты, – обиделся Василий.

– Какая есть, не переделаешь уже. Была бы другой, не оказалась бы в таком месте.

Катерина перевела своё внимание на Машу:

– Пойдем, милая, в избу. Здесь теперь будет твой дом. И ты Василий, заходи, передохни, перед обратной дорогой.

– Не сердись, Ермиловна, откажусь от твоего гостеприимства, тороплюсь, обратный путь неблизкий. Старая кобыла еле ноги передвигает.

– Как знаешь, настаивать не стану.

– Ну, раз все сложилось как нельзя лучше, – обрадовался дядюшка Василий, – поеду.

Подошёл к племяннице на прощание:

– Живи Маша – не тужи. Прости, Христа ради! Храни тебя господь!

Девчушка на ласковые слова отозвалась, всплакнула. Обняла дядюшку. Любила она его и до сего дня считала самым близким человеком.

– Прости меня! – еще раз сказал он, опуская голову и вытирая набежавшую слезу.

– Долгие проводы – лишние слезы! – вмешалась тётка Катерина, – ступай Василий, не поминай лихом!

– Прощай Ермиловна, не держи зла! – поклонился он в пояс, снимая шапку.

– Прощай! Не упомню, не горюй! Пускай твоя семейная жизнь ладом идёт.

С тяжелым сердцем Василий поспешил к лошаденке, чтоб скорее добраться до дома. По оттаявшей дороге путь назад будет куда длиннее будет. Да и одному страшно: то волк завоет, то птица вспорхнет – душа в пятки.

Он прекрасно понимал, что совершил очень тяжкий грех предательства, и это всё лежало камнем на душе. Одно успокаивало – жена довольна будет, перестанет стены криками сотрясать, может ласковее станет, уже которую ночь одному спать приходится. Куда уж больше? Невмоготу!

– Но пошла, зараза, – хлестнул кобылку по упругому крупу.

Лошадка, взбрыкнула, храпнула, и сошла с места. Телега хоть и немного, но стала легче – хозяин возвращался один. Вместе с ним ехали только его тёмные думы.

Маша ступила на порог нового жилища, наклонилась, чтобы не удариться головой. Ох, и низкий же проём, так и лоб можно расшибить с непривычки. В избушке было темно. Сквозь маленькие оконца свет едва проникал внутрь и освещал только переднюю часть. Половину всей избы занимала печь. На ней старая Катерина в холода спала, еду тоже на ней готовила. Топилась печка по – черному, чтобы согреться, надо дверь открытой держать, а то в угаре задохнуться можно. В избенке все пропахло дымом и затхлостью. Вокруг нищета голимая: ни поесть, ни одеться. Изо всей мебели: две лавки да стол. Из кухонной утвари – две миски, крынка глиняная, кружка, пара деревянных ложек. На полу – лежанка из соломенного матраса. Ни подушек, ни одеяла. Укутывалась тетка старым пальтецом, а под голову пиджак свернутый клала. Лежак совсем старый, пыльный, в нём солома затхлая, давно не менялась. Катерина не могла как следует за чистотой следить, пыль, паутину собирать – здоровья совсем не хватало. Умом все бы сделала, а как начнет уборку: одышка мучает, ноги подгибаются, беда, да и только.

Маша с сожалением осмотрелась вокруг. Стало чуточку страшно, что среди такой убогой обстановки, жить придётся.

– Ну, немая, не глухая – это хорошо! – прервала её раздумья тётушка Катерина, – значит, слышишь меня. Проходи, снимай, с себя пальто, на гвоздь возле двери вешай.

Маша кивнула в ответ, отыскивая вешалку и прицепляя туда свою одежду.

– Разглядеть тебя получше хотелось бы, да ладно – после. Сейчас, краюху хлеба дам, да кружку кваса. Поешь и ложись на лавку, отдыхай с дороги. Потом все решим, торопится теперь некуда, – затараторила старушка.

Почему-то тётке Катерине в этот момент вспомнилась деревенская юродивая. В Березовке, на другом конце деревни проживала глухонемая женщина, которая не говорила и не слышала с самого рождения. Когда ей чего-то нужно было – громко мычала, махала руками. Со стороны виделась, как сумасшедшая. Еще раз взглянула на племянницу и улыбнулась: племянница на умалишенную была не похожа. Катерина сознавала, что виной безмолвия стал жуткий случай, когда Маша мать в петле увидела. Кто знает, может, потом заговорит бедняжка?

Маша, хоть и находилась в смятении, от перемен и неясности своей дальнейшей судьбы, сердцем понимала, что попала в нужное место: «Я ей родная, здесь спокойнее будет, не то, что в приживалках. Во всем помогу, скрашу старость. Стыдно, что Бабой-Ягой её представила».

Машенька, не имея речи, часто разговаривала сама с собой, размышляла. В хорошенькой головке всегда была какая-то фантазия. Внутренние диалоги часто помогали быть сильной. Но больше всего ей нравилось петь. Услышит песню, запомнит, и повторяет по нескольку раз. Одно непонятно – в голове слова есть, а наружу почему-то не выходят, застревают где-то внутри.

Сейчас же подумала: «Нужно обязательно понравиться тётушке». Съела ржаную корочку, запила кислым квасом и прилегла на лавку, как та велела.

Вот так и появилась в Березовке новая жительница, которую Катерина ласково окрестила – Манюшкой. Само на язык легло ласковое прозвище. Березовские так же называть стали. Девчушка, к любому труду приучена, на все руки горазда: помыть, постирать, копать, за скотом ходить. Грязную избу Катерины в два счета отмыла, тряпочки все отстирала, пауков повывела.

Тётушка Катерина довольна. Запала в её сердце сиротка. Деревенским соседям, с кем знакомство водила, всегда её нахваливала. С гордостью и любовью рассказывала, какие преображения в доме случились – чистота и порядок. Оттого мнение о прибывшей племяннице сложилось хорошее. Да и видели все вокруг, что Маша – умница, скромница и хозяюшка. Мимо пройдет, улыбнется, головой кивнет. Не девушка – золото!

Катерина в Березовке тоже была чужая, не рожденная в этих краях. Приживалась постепенно, через страдания и боль. В молодости красавицей была и даже в старом возрасте отпечаток былой красы остался: ясные синие глаза, открытый взгляд, русая коса до пояса. Родовая у них такая: все женщины синеокие, светловолосые.

До этого жила в городе. Дом новый, хозяйство крепкое, достаток и порядок во всем. Муж на лесопильне работал, прилично зарабатывал. Катерина одного за другим сыночков родила, только те – один – семи лет, другой – пяти в одно время померли, заболели животы у них, горячка открылась. Горе Катерина тяжело пережила, поседела. Других чад бог не послал.

Жили с мужем, заботясь, друг о друге, пока не настигла их новая беда. Поехал супруг на лесозаготовку. Дерево то, наверное, два века стояло, пока его спилить не решились – огромный дуб, кронами в небо со стволом неохватным. На весь лес один такой вымахал, желудями всю землю вокруг усыпал. Пилили тот дуб с напарником двуручной пилой. Кора плохо поддавалась, словно железная, разве, что крошилась мелкой стружкой. После, когда до мягкой древесины дошли, все равно помучиться пришлось. Пока старались-трудились, планы строили: древесина ценная, хоть ложки из нее режь, хоть табуретки с лавками. Когда спиленный дуб начал наклоняться, напарник прочь отскочил, а муж опору держал. Ну, где человеку против такого исполина выстоять? Свалился дуб, подминая неразумного трудягу под себя, ломая ему ноги и спину. В одночасье из здорового сильного мужчины получился калека. Он всегда, на любую работу горячий был, все стремился больше заработать. Где другой поглядел бы, помог немного, не напрягая живота, брался за непосильную ношу. Это и сыграло с ним злую шутку.

Катерина за мужем, как за маленьким ходила, худыми словами не попрекала, на чудо и исцеление надеялась. Но хворь распорядилась по-иному: помер мученик через год. Катерине на то время за сорок лет минуло. Считай, бабий век позади: детей не нажила и мужа потеряла. Замуж больше не пошла, да и не предлагали. Пропадая от одиночества, не стала возражать, когда к ней золовка с семьей переехали. Вместе веселее, решила по доброте душевной.