Ольга БрусниГина – Манюшка (страница 5)

Дивная сказка растревожила нежную девичью душу. Пока Манюшка слушала окончание, слезы катились по её щекам. Добрая тетушка погладила по милому личику:

– Надо же, какая ты, восприимчивая, Маша! Не расстраивайся попусту, это всего лишь сказка, не примеряй её на человеческую жизнь. Разве что, постарайся понять смысл: нельзя жертвовать жизнью ради порывов любовных, иначе можно погибнуть. Любовь – это не только радость, это, прежде всего страдания. Хочу, чтоб ты, светик мой, зоркость не теряла, да и головой думала, а не сердцем.

Прошло много дней с той поры, но Манюшка ещё долго думала о сказочной Снегурочке, и все равно из истории вынесла совсем другой смысл, нежели тетушка объяснила: любви в жизни не избежать, нужно принять её в дар, за который не жалко жизнь отдать.

Тетушка Катерина больше не рассказывала таких душещипательных историй, боясь вызвать лишние переживания для неокрепшей натуры. Делилась только волшебными сказками о прекрасных принцессах и царевнах, удачно выходивших замуж за принцев. Речи заканчивались одинаково: «Все жили долго и счастливо».

Долгие вечера коротали вдвоем под свет свечи и уютную молву мудрой женщины. Манюшка знала о невыносимых испытаниях, выпавших на долю тетушки Катерины. Тем удивительнее слушать светлые повествования из уст несчастной, испытавшей столько горя. В том и есть сила русской души, которая не ломается от невзгод. Катерина была преисполнена огромного человеческого терпения и смирения. Манюшка полюбила её всем сердцем и больше не жалела о прошлой жизни в доме дяди Василия.

Знала бы милая девонька, что судьба приготовила ей не менее тяжелый жизненный путь.

Глава 2

Жизнь постепенно входила в спокойное русло. В староверской общине для Манюшки нашлось занятие. Зимой трудов не так много, как летом. На разный труд пошла: тут нужно сено раскидать, там мешки перетаскать, овса коням задать, в амбаре зерно перегрести, чтоб не гнило. За все бралась, показывала себя с хорошей стороны. Потому, когда случался приработок, соседи её на помощь звали. Расплачивались, чем бог пошлёт: мукой, картошкой, могли и каравай хлеба подать, кринку молока. Так что на прокорм и себе и тётке Манюшка добывала.

Тут опять оказия приключилась, одежда на Манюшке совсем ветхая стала – пальтецо на «рыбьем меху» ни от холода, ни от мороза не защищало. Зимой бы: тулупчик потеплее, валенки, да платок пуховый. Только дядька Василий узел с исподним с собою позволил собрать, а так, что хочешь – то и носи. У тётки Катерины тоже не густо: виток льняных ниток, да три пуговицы в кармане. Все тряпки по пальцам можно пересчитать.

Деревенские женщины тоже не в достатке жили, платья до дыр носили, штопали, перешивали. Обновку сшить или купить – целый год копить, а еще детки без штанов бегали. Взаймы одежду не дашь, да и делиться жалко. Только, видимо бог любил обездоленных: с миру по нитке – голому рубаха. Горе не беда – скоро и этой проблеме нашлось решение.

Наискосок дома тётки Катерины, проживала весёлая бабёнка Зойка, числившаяся в разведенках. На лицо красивая, с пышной высокой грудью, крутыми бедрами, румяными щечками, сочными губами цвета спелой вишни. Цветущая, свежая, манящая, а главное – смешливая, беззаботная. С такими легко сходиться-разбегаться, без всяких обязательств. Мужики к ней гуртом ходили. Понятно зачем: не сказки друг другу рассказывать, да и не чаи гонять. Зойкина слава далеко звенела. В деревенских сплетнях байки о Зойке на первом месте.

До этого, обычная семья была, но Зойкино замужество коротким оказалось. Вроде жили складно, но как ни старались, ребеночка не получалось завести. От этой нужды Зойкин супруг подался на сторону, в соседней деревне невесту нашёл. К превеликой его радости, новая зазноба сыночка родила. Изменщик про законную супругу забыл и в другой семье навсегда обосновался. Бросил подлый изменщик!

Конечно, Зойка поплакала в подушку, погоревала о несчастной женской доле. Но спустя короткое время, отошла. По случаю, пустила на постой квартиранта – молодого, горячего, до любви охочего. Тут тоска и прошла: ожила Зойка. Красавец удалой тискал, мял её сочное тело почти каждый день. Губы от поцелуев жарких заживать не успевали. Одно плохо – уважал квартирант с дружками посидеть, крепкого выпить. Разведенка Зойка в компании такой вскорости тоже пристрастилась пить. Покатилась жизнь молодая колесом, да не в ту сторону. Что ни день – то праздник. Внимания мужского с избытком. Берёзовские заметили, что разведёнка нарядная, гладкая стала. Только недолго длилось Зойкино счастье – уехал любовничек восвояси, как появился, так и пропал. Ни письма, ни весточки, как в воду канул.

Зойка, к удивлению соседей, больше горевать не стала. Чего слезы понапрасну лить, когда кругом кавалеров «поле непаханое»? Решила, что на её век мужиков с избытком хватит. Рядом: то один, то другой – пьянки, гулянки. Жизнь лихая оказалась Зойке по вкусу, удержу нет и неважно с кем по утрам просыпаться.

Деревенские женатики, от своих благоверных втихаря к Зойке тоже похаживали. Никто с пустыми руками не являлся. Из семейных запасов тащили, втихаря от жены и детей. Любо Зойке – и сытая, и одетая. Не раз бабёнки задавали разведенке трепку. Синяков наставят, волосы повыдергивают, а ей хоть бы что. Отряхнулась и пошла опять в ту же сторону. Подвыпившие дружки тоже часто Зойке под глаз кулаком проставляли. Ерунда, за пустую науку: слово-за-слово. Потом в койке мирились, и опять всё шло полюбовному. Да и колотить Зойку не за что было – безотказная. Зойка часто шутила над собой, когда с очередным синяком через деревню шла:

– До свадьбы заживет! – отвечала она на вопросы любопытных соседушек, хотя верно знала, что, вряд ли её замуж позовут.

Беспутная, но сердце доброе, к чужому горю открытое. Родить сама не могла, а деревенским сорванцам всегда гостинцы раздавала. За это любила её деревенская детвора. А Берёзовские женщины все без исключения сторонились Зойки, дружбу с ней не водили, даже здоровались неохотно. Порочный образ жизни никому не нравился, на всю деревню одна такая получилась. Осуждали, клички обидные давали, как только за спиной не склоняли. Зойка огрызалась, могла в ответ крепкое словцо бросить.

Зойкиной матери жилось хуже всего. Она – женщина совестливая, богобоязненная, а худую дочь воспитала. В отличие от непутевой дочери терпеливо все колкости от деревенских жителей слушала, глаза от стыда прятала. После под иконами замаливала не свои грехи. Но даже под расстрелом она не отказалась бы от своего ребенка – одна кровиночка. Зойка была её единственной дочкой.

Так вот, эта самая Зойка Манюшку встретила, увидела, что девчонка ходит как оборванка. Сжалилась, решила помочь сиротке.

– Приходи ко мне Манюша, кой чего из своих нарядов отдам. Размерчик не тот, но уж постараемся что-то сообразить.

Манюшка обрадовалась, в тот же день к Зойке помчалась. Такая удача не каждый день.

В большом кованом сундуке у Зойки завалялось много ненужных вещичек, которые никогда не одевались и хранились на черный день. Копились платья, складывались в стопку в сундуке, а радости и проку не приносили. Зойка ворчала, прикладывая к Манюшкиным плечам, то одну обновку, то другую.

– Велико! – с досадой говорила она, – Отбрасывая в сторону кофточку, – Это тоже не подойдет. Какая же ты худышка!

Всё же нашлась пара льняных рубашек, ещё юбка, вышитый передник, кофтёнка, узорный платок, теплая душегрейка. Нарядилась Манюшка, как барыня, сияет от счастья. Зойка довольна:

– Носи, покуда не полиняет, после еще приходи!

Манюшка кивнула, улыбнулась – такая женщина славная попалась. Без денег столько добра отвалила, не пожалела.

– Иди с богом, милая! – начала выгонять её Зойка, едва в её дверь постучали, Иди, захаживай, как соскучишься.

На пороге Зойкиного дома, переминаясь с ноги на ногу, стоял мужичок из соседнего села, бывший в Берёзовке проездом.

– Зой, я на пару дней приехал, громко сказал он, провожая Манюшку на улицу, – пустишь или дальше следовать?

– Пущу, куда я денусь, – весело со смешком ответила Зойка.

– А это подружка твоя? – кивнул гость на Манюшку, – красивая!

– Ты, это, слюни не пускай. Не видишь, молодица она. Не для тебя и таких как ты зреет.

– Для меня, Зоечка, ты в самый раз созрела, – ответил гость, проходя в дом и запирая за собой дверь.

Манюшка все эти взрослые игры уже хорошо понимала и про Зойку сто раз сплетни уже слышала. Только эта женщина была ей приятна. В подруги, конечно, не годилась, но и осуждать её она не смела.

Манюшка к этому времени не со всеми ещё в деревне познакомилась. Но это оказалось делом скорым. Возле прогона, по правую сторону жил-поживал одинокий бобыль Мирон – бездельный мужик. Звали его под стать – «Пустозвоном». Внешности особой: худ, сер, роста высокого, как жердина. Полушубочек дырявый носил на голое тело. Круглый год в залатанных, подвязанных бечевой валенках ходил. Жилье Пустозвона для жизни непригодное: дурно пахло, да и стылое – топить нечем. Что уж про питание говорить. В избенке коротал мужичок холодные ночи, а днем, проголодавшийся и замерзший, бродил от дома к дому в поисках куска хлеба на дармовщину и согрева. Работать с детства не привык, потому что маменька его пестовала – работала за него и за себя. Воспитывала одна после того, как муж с войны не вернулся. Всю любовь и заботу вложила в единственное дитятко. Оберегала от тяжелого труда. Любимая поговорка: «Успеет, наработается еще!» К великому горю Мирона, матушка недолго пожила. Остался Мирон один, ни к чему не приученный, да и лодырь великий. Каждый день ждал он милости свыше. А главное его занятие – сплетни деревенские из одного конца в другой переносить. Кто-то его мимо гнал, кто-то до новостей охочий сидел, слушал. Мирон знал всё и обо всех – объявлял новости с толком и расстановкой.