Ольга Болгова – Триктрак (страница 47)
По пути домой она решила, что съездит к Владлену Феликсовичу, но не завтра, и даже не послезавтра, а на следующий день пойдет на лекции и постарается держать лицо, встретив Лёню… если сумеет.
Настало утро, и Ася исполнила план, но чуть было не сбежала из института, представив, что увидит его в аудитории. Стиснув себя в кулак, с уже неизменным гвоздем в груди, вошла и села, за последний стол, возле макета мостовой фермы. Лёня, к её удаче или неудаче, на лекции не появился, зато пришли Утюговы и Володины. Подруги сели слева и справа от Аси, словно укутав её во временно надёжное гнездо, и дуэтом спросили, куда они с Лёней пропали.
— Я… я немного простыла, а Лёня… не знаю, где он.
— Что случилось? — продолжил расспросы дуэт.
— Ничего, все нормально, — изо всех сил стараясь звучать спокойно и положительно, — ответила Ася.
Она постаралась сменить тему, дабы не дать гвоздю в груди раскалиться добела, сообщив, что намедни ходила в кино и смотрела философскую притчу, в которой почти ничего не поняла. Подруги довольно ровно относились как к кинематографии, так и к театру, потому тема эта быстро иссякла, сменившись актуальным обсуждением забот молодой жены и молодой матери. Ася рассеянно слушала их и поддакивала, часто невпопад.
Лёня не появился на лекциях и на следующий день, и Ася, распалив свой гвоздь до состояния податливости, рисовала в пространстве картины, как он обнимает Ларису или какую-то абстрактную деву, у которой не имелось лица. Опять прогуляв утренние лекционные пары, на семинар по теории пластин и оболочек, пришли Утюговы, и Лёлька устроилась рядом с Асей. Молодой бесшабашный преподаватель-аспирант шустро заполнял доску умопомрачительными формулами, суть которых дано было понять немногим, и уж точно не тем, чье воображение было занято совсем иными материями.
— Нашли комнату на Лиговке, на пару месяцев пока, — сообщила Лёля.
— Здорово, — кивнула Ася, отчаянно завидуя подруге, её сияющим глазам и оптимистичным планам.
— Ася, — записав пару неудобоваримых формул с доски, шёпотом продолжила Леля. — Что у вас с Лёнчиком? Что-то случилось?
— Нет, всё нормально. А что?
— Ладно, потом…
— Что потом? — выкрикнула Ася.
Преподаватель отпустил в её сторону укоризненную шуточку, однокашники бросили удивлённые взгляды.
— Я… я выйду, — пробормотала она, схватила сумку, бросила в неё так и не раскрытую тетрадь и ринулась прочь.
Лёля выбежала следом.
— Ты прости меня, — начала подруга, когда они, после короткой пробежки по коридору, остановились у окна. Внизу, за пыльным стеклом, гудел Московский проспект.
— Мишка просил не говорить тебе, хотя это глупо… ты и так ведь знаешь, что Лёнька бросает институт и уезжает.
— Что? — выдохнула Ася.
— Ты… ты не знала?
— Нет…
— Но что у вас произошло?
— Мы… мы расстались, всё кончено, — прошептала Ася, ненавидя себя за дрожь в голосе. — И поэтому он мне ни слова не сказал о своих планах. Да мне и плевать. Пусть хоть на луну летит.
— Подожди, как это… расстались? Ну вот, я так и знала, то есть я не могла этого знать, чёрт, Аська…
Лелька бормотала какие-то утешительные растерянные слова, Ася кивала, повторяя про себя отчаянный рефрен: «Ленька бросает институт и уезжает…» Куда? Почему?
— Ася, пойдем сегодня к нам, есть раскладушка, устроишься. Вечером куда-нибудь сходим, — услышала он, как сквозь туман, Лёлин голос.
— А? Нет, мне нужно сегодня… съездить кой-куда. Спасибо, Леночка, но со мной всё хорошо. Я потом к вам приду, ладно?
Добравшись домой, она, в лихорадочном возбуждении, начала собираться в поездку в Заходское. Собирать было особо нечего, лишь себя. Выложив из сумки тетради, взяла с полки пластинку и достала нарды. Чемоданчик-проигрыватель укоризненно смотрел на нее с тумбочки блестящими кнопками-застежками. Почему Лёня бросает институт и уезжает? Бросает всё… и всех. Что делать? Что, если она приедет в Заходское, а там — Лёня? И он решит, что она преследует его.
Гвоздь в груди заворочался, раскаляясь; гнев, обида, страх захлестнули её, и она швырнула на кровать коробку с нардами, которую держала в руках. Та ударилась о спинку кровати, отлетела и… рассыпалась на части. Ася, ахнув, кинулась к ней — шкатулка была цела, но сбоку выдвинулся ящичек, узкий, неглубокий — тайник, о существовании которого она и не подозревала. На дне виднелся сложенный листок бумаги. Она осторожно развернула его. Коричневатая на цвет, с водяными знаками бумага. Это было письмо, точнее, короткая записка, начертанная витиеватым, но ровным почерком. Ася опустилась на стул и, шевеля губами, как первоклассница, что постигает первые азы чтения, начала разбирать текст записки, ощущая, что позорно читает чужое письмо.
Она осмотрела тайник. Поверхность ящичка была оклеена такой же бархатистой тканью, что и внутреннее поле для игры. Ася принялась искать, как открывается тайник, и нашла узкую панельку, на которую нужно было надавить с достаточной силой, чтобы скрытый механизм вытолкнул или принял внутрь потайной ящичек. Убрав записку на место и закрыв нарды, она долго сидела, изумляясь открытию и повторяя слова таинственной записки. В конце концов, собравшись с духом, положила нарды в пакет, умылась и сделала макияж, так тщательно, как могла. Переоделась, облачившись в любимые брюки и новую цветастую блузку — красные и желтые тюльпаны на коричневом фоне — тётушкин подарок. Зеркало не радовало, терзали стыд и сомнения, но внутренняя пружина уже разжалась и задала импульс движению, которому оставалось лишь подчиниться.
На Финляндском пришлось ждать, пока пройдет час перерыва в расписании электричек. Бродя по просторному вокзальному залу и безлюдному перрону, Ася думала лишь о том, как доедет до Заходского, но, добравшись до жёсткой вагонной скамьи, начала размышлять, как вести себя и что говорить, если вдруг там окажется Лёня. Мысли переходили с этапа на этап — некий внутренний механизм отделял одну ступень от другой, будто при взлёте космического корабля. Не зная реплик партнера, трудно написать диалог, но она старалась изо всех сил, взяв в основу гордое безразличие или безразличную гордость — как кому нравится.
Дорога по лесному «проспекту» далась ей с трудом, словно каторжнику, влачащему пудовые кандалы. Пейзаж осеннего дня был отвратительно прекрасен: еще теплые стволы сосен уносили в небесную голубизну шапки вечнозеленой хвои. Кисть великого недосягаемого художника украсила их зелень яркими вкраплениями уже поредевшего красного золота осин, блеклой желтизны берез да золотистого шёлка лиственниц. Тишину и великолепие картины нарушали творения человеческих рук — автомобили, которые то двигались навстречу, то обгоняли Асю, а один сердобольный водитель даже остановился, предложив довезти её до поселка, но она отказалась, желая оттянуть час икс. Прошла мимо руин старых дач и наконец вышла к потрепанному ветрами и временем дому с башенкой — владению Владлена Феликсовича. Сердце, что до сих пор стучало ровно, затаившись, вдруг вырвалось из своего приюта, и нанесло удар, прервав дыхание и бросив краску в лицо. Она постояла, прячась у забора за углом, и развернулась, чтобы бежать обратно, на станцию. Сделала несколько шагов к отступлению, поправляя сползающий с плеча ремешок сумки, и уронила пакет с нардами. «Нет, — сказала она себе, — я приехала к его дяде, просто узнать, всё ли в порядке с ним и всё. Я имею право узнать это, и никто не может мне запретить. Я вовсе не бегаю за ним, не плачу и ничего не прошу. Просто узнать и вернуть дорогую вещь, которая мне не нужна».
Ася прошла через калитку к дому, точнее, побрела, задыхаясь от собственной отваги. На стук в дверь никто не отозвался, и она, повторив его дважды, опять застряла меж небом и землёй, не зная, куда сделать следующий шаг. Назад, на ступеньки крыльца, где они сидели с Лёней, обнявшись, молчали, болтали, курили. Она опустилась на ступеньку и почти реально ощутила тепло его руки, обнимающей её за плечи. Это продолжалось одно мгновенье, спустя которое порыв прохладного ветра смахнул мистическое ощущение. Позади скрипнула дверь, и она почти подпрыгнула на ступеньке, когда знакомый надтреснутый голос произнёс:
— Что ты здесь сидишь, девочка? Заходи.
Ася вскочила.
— Здравствуйте, Владлен Феликсович… Вот… я приехала… по делу.
— По какому такому делу? — спросил тот, пропуская её в дверь. — Поставлю чайник, а ты располагайся.
Ася расположилась на старом скрипучем диване с выцветшей, потрепанной обивкой — когда-то по гобелену рассыпались яркие крупные пионы, ныне превратившиеся в грязно-розовые пятна среди листьев бледно-болотного оттенка. В комнате, как обычно, стоял холостяцкий дух мужского пожилого одиночества — душноватая смесь запахов и печали. С некоторым облегчением Ася поняла, что Лёни в доме нет. Затем ей стало жаль, что его нет, жаль до приступа тоски по нему. В таком состоянии и застиг её хозяин дома, явившийся с горячей чашкой в руках. Ася вскочила и запротестовала, уверяя, что могла бы пойти на кухню, но Владлен коротко отклонил возражения.
— У меня там не прибрано, угощайся здесь, садись за стол.
Ася, смирившись, устроилась за столом и, чтобы оценить гостеприимство хозяина осторожно хлебнула чаю, обожглась, несмотря на осторожность. Владлен не пустил её на кухню, не предложил, как прежде, пойти туда и похозяйничать, и это могло означать только одно — он всё знает или понимает. Впрочем, если так, то именно это ей и нужно — проще начать разговор, который она не знала, как начать.