Ольга Болгова – Триктрак (страница 46)
На лекции сел рядом с нею, что-то писал в новой с иголочки тетради, на Асю не смотрел. На перемене сказал, глянув ей в лицо: — Надо поговорить…
— О чём? — выдохнула Ася, ловя и не поймав сердце, упавшее от какого-то холодного предчувствия.
— Так…
— Сейчас? — спросила Ася, не в силах ждать.
Он кивнул и, встав, направился к выходу, вниз по ступенькам амфитеатра аудитории, не оглядываясь на неё. Она пошла следом, словно приговорённая, пытаясь убедить себя, что он просто хочет чем-то поделиться с нею.
Лёня предложил зайти в Блинную на Садовой. Отстояли очередь, перекидываясь короткими ничего не значащими фразами, заняли столик в углу. Есть Асе не хотелось совсем, желудок сдавило каким-то спазмом.
— Ася, — сказал Лёня, рассматривая свою порцию. — Я пригласил тебя…
— … с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие… — невольно продолжила она.
Он улыбнулся, так беспечно, что у неё отлегло от сердца.
— Ну вот видишь, всё просто. Давай съедим эти блины, чокнемся чаем и… все будет хорошо! — сказал Лёня.
— Давай… — ответила Ася, берясь за вилку. — Но ты хотел о чём-то поговорить.
— Как раз об этом. Думал, будешь… гм… переживать, но всё же норм, да?
— Что? О чём переживать?
— Асенька, нам было хорошо, погуляли и… зачем всё это затягивать?
— Лёня, ты… ты… хочешь…
Вероятно, Ася так изменилась в лице, что он перестал улыбаться, положил вилку, которой было нацелился на блин.
— Ну, ты что? Я же раздолбай, не стою того, чтобы переживать.
— Лёня… но, как, почему? — спрашивала Ася, с трудом выговаривая слова. В горле пересохло, а сердце, не выдержавшее таких резких переходов от беспокойства к покою и вновь к отчаянию, просто-напросто исчезло совсем, перестало биться. Краска жаром ударила ей в лицо.
— Как… почему… — с какой-то злостью повторил он. — Будь проще, а то вдруг поженимся… а зачем?
— Так ты боишься, что я за тебя замуж хочу? — прошептала она. — Да, я хочу, хочу за тебя замуж… хотела, пять минут назад, а теперь уже не хочу!
— Вот видишь, как здорово. И не надо хотеть. На фига тебе это.
— Лёня… я же ни слова не говорила о замужестве, это ты сам придумал. У тебя кто-то есть?
— Если тебе будет легче от этого, то нет. Всё, давай, завязываем это дело. Только спокойно, спокойно, без слёз… я не тот человек, который тебе нужен… Парней на свете много, найдешь себе другого… не такого раздолбая как я…
— Я и не собираюсь плакать, — Асин голос охрип, осел, но обрел силу к концу фразы. — И другого найду!
Не договорив, она вскочила, обидные горькие злые слова рвались из неё, словно селевой поток, она захлебнулась ими, задохнулась и, схватив в слепом порыве тарелку, грохнула ею о стол. Тарелка обиженно подпрыгнула, расколовшись пополам, растеряв блины и сметану по деревянной столешнице. Посетители дружно обернулись в их сторону. Такое с Асей случалось редко, с лихвой хватило бы и пальцев одной руки, чтобы сосчитать — в последний раз в десятом классе, когда от обиды на тётушку разбила на кухне чашку, бросив её на пол — потом раскаивалась и просила прощения.
Она не плакала, потому что не было слёз. И откуда бы они взялись, если внутри звенела пустота, в которой ничего не могло возникнуть. Хотя, по законам мироздания, природа не терпит пустоты, и заполняет её, иногда полезными вещами, а иногда — весьма вредными. В Асином случае срабатывало последнее — смирение и умение принимать и держать удар дано очень немногим, и, конечно, не девушке двадцати с небольшим.
Задохнувшись его словами, она бродила по улицам и отчаянно придумывала, что должна была сказать в ответ, как повести себя. Конечно, не следовало швыряться тарелками, демонстрируя, насколько больно её ударили слова, сказанные этим вечно игривым весёлым тоном. Затем она стала укорять себя, что не прислушалась к предостережениям подруг о легкомыслии Лёни; думала о Ларисе, о Татьяне из Ломоносова, о Лене Конде, о своей наивности и глупости, о том, что Лёня просто- напросто развлекался с нею, как с другими, и нужно быть полной дурой, чтобы возомнить, что он выбрал, выделил её, как особенную. С какой-такой стати? Разве она сравнится с красоткой Кондой или с веселой фигуристой Лариской? Она вспоминала их встречи, дни, вечера и ночи, минута за минутой, и от этого пустота внутри закручивалась таким спазмом, что хотелось кричать.
Дальше возник вопрос: почему? Что случилось? Всё было хорошо, даже очень хорошо, и она, кажется, начала понимать и видеть Леню с иной стороны, как вдруг, словно полоснув ножом, он отсёк ее от себя. Не просто расстался, а именно отсёк, ножом по живому.
Она плохо помнила, где и как провела этот день, который потом мысленно стала называть блинным, а назавтра никуда не пошла, лежала в кровати до трёх часов, благо, что была одна — новоиспечённая семья Утюговых плотно застряла на съёмной квартире, наслаждаясь медовым месяцем, и Асе досталось личное пространство, чтобы провести свой месяц, дегтярный. Так она прожила два дня — не реагировала на сигналы извне, ничего не ела, но на третий, с утра взглянув на себя в зеркало, ужаснулась и решила, что умирать пока рано, что надо жить даже с тем гвоздем, что застрял где-то в груди, словно вколоченный по шляпку. Ася отыскала в тумбочке едва начатый флакон дефицитного болгарского шампуня «Роза», который хранила для особых случаев, собрала банные принадлежности, полотенце и бельё, и отправилась в Посадские бани, постаравшись выбраться из общежития так, чтобы никого не встретить или, на худой конец, до минимума сократить количество попавшихся на пути знакомых. К её удаче общага была гулко пуста — те, кто не добрался до лекций, досыпали бессонную ночь или ушли в иных направлениях. В бане в этот утренний час было столь же пусто, Ася купила в кассе десятикопеечный билет, поднялась по широкой мраморной лестнице наверх, в душевые. Долго стояла под душем, закрыв глаза, слушая шум воды, наслаждаясь теплым ливнем, стекающим по волосам и телу. Густо мылила голову, дыша розовым ароматом, натиралась мочалкой, упорно, до боли, словно смывая себя прежнюю, до новой, ещё неизвестной, но уже другой.
По пути в общагу зашла в закусочную, взяла две порции сосисок и макароны с сыром. Не заметила, как съела всё, запив мутным кофе с молоком. Возвращаться в общежитие не хотелось, и она, закинув на плечо ремень сумки с банными вещами, пошла, куда глядят глаза, которые не глядели никуда. Глаза не глядели, но ноги вели из улицы в улицу по хитросплетениям Петроградской стороны, и где-то на Большом проспекте её вновь настиг вопрос «почему?» Она пыталась и не могла найти иного, кроме одного, ответа, в деталях перебирая часы и минуты последних дней. Что случилось за три дня его отсутствия, что заставило его так резко порвать с нею? Почему именно так? «А как бы ты хотела? — спрашивала она себя. — Чтобы он начал избегать и отговариваться нехваткой времени или срочными делами?» Интересно, как он расставался с другими? За эти три дня он мог встретить кого-то, увлечься и решить, что от неё, Аси, нужно избавиться.
«Ненавижу его, ненавижу», — повторяла она, как мантру, и, ослепленная своим отчаянием, со всего маху столкнулась с прохожим, который отвесил недобрый комплимент. Пробормотала извинение и остановилась, чтобы прийти в себя. Слёзные железы вдруг смилостивились над нею, конечно же, в неподходящий момент, посреди города. Слёзы полились градом, который она не могла остановить, сколько не зажимай нос и не пяль глаза. Она побежала через дорогу, опасно перерезав путь троллейбусу, в сторону сквера, что спасительно желтел кустами сирени над зелеными скамейками. Здесь, в тени листвы, приютившись на углу скамьи, она разрыдалась, всхлипывая и от души шмыгая носом. С каждой пролитой слезой, всё больше жалела себя, одинокую, никому не нужную, отвергнутую. «И зачем я брякнула ему, что хочу за него замуж? И призналась…, — в ужасе вспоминала она. — А он испугался, что это всерьёз, ему этого не нужно. И мне ничего не нужно, ни от него, ни от кого-бы то ни было… Нарды! — вдруг подумала она. — Поеду в Заходское, к Владлену, и отвезу эти проклятые нарды и… всё остальное».
В состав остального входила достопамятная ручка, редкая гэдээровская пластинка с записями польского ансамбля «Скальды», и подарок с бамовской зарплаты — проигрыватель в чемоданчике — совершенно незаменимая вещь. Теперь этот проигрыватель показался Асе чем-то вроде откупного со стороны дарителя.
Слёзы наконец иссякли, оставив резь в глазах, распухшие щеки и жалость к себе. Ася еще долго сидела, откинувшись на скамейке, подставив лицо прохладному ветерку, и встала, когда поняла, что начинает засыпать.
На витрине кинотеатра напротив афиша сообщала о текущих сеансах нового фильма режиссера, известного своей самобытностью и склонностью к философии. Ася купила билет на дневной сеанс и через пять минут уже сидела в зале, а ещё через десять погрузилась в волшебный мир художника, который со скрупулёзной неторопливостью фиксировал камерой живой мир чувств на лицах актеров и неживой — в его прекрасных и невзрачных подробностях.