Ольга Болгова – Триктрак (страница 31)

К заявлению Лени, что он приходится хозяину дома племянником, а Ася — его знакомая, стражи порядка отнеслись с сомнением, как и к просьбам Аси о доверии и справедливости. Соседка, обдав молодых людей волной презрения и негодования, не смогла или не пожелала подтвердить, видела ли прежде означенного племянника. В результате Ася и Акулов оказались единственными подозреваемыми и, допросив с упором на предполагаемое преступное прошлое и настоящее, их посадили под замок до выяснения личностей.

Не зря гласит пословица: «не зарекайся от сумы и тюрьмы». Ася твердо решила не плакать, чтобы не показать свою слабость, терпела, но, сейчас, оказавшись запертой в тесном «обезьяннике», не стала больше сдерживать слёзы, молча порыдала, уткнувшись в куртку, потом легла и, как не удивительно, уснула, скорчившись на жёстком тюремном топчане. Утром проснулась рано, отчего-то с надеждой на лучшее. Изучала грязную темно-зеленую стену — предшественники оставили на ней свои автографы и лаконично-ненормативные изречения, — думала о Лёне и глупо представляла себя героиней одной любимой пьесы, в которой играл Смолич.

Принесли завтрак: тарелку серой перловки и стакан жидкого чаю с подсохшей булочкой, но Ася уплела всё с аппетитом — ничего не ела со вчерашнего утра. Попыталась обратиться с просьбой о справедливости, но дежурный лишь пожал плечами, сообщив, что за свои деяния надо отвечать, и она замолчала, давясь слезами.

Избавление пришло ближе к полудню — загремел ключ в замке, и появившийся в дверях страж объявил сурово: «Давай на выход, подозреваемая!» В кабинете, куда её привели, уже сидел Лёня с перебинтованной ногой и крупный седой мужчина в сером пальто, он что-то писал на листе бумаги. Лёня подмигнул Асе и улыбнулся, — у неё словно гора упала с плеч. Пишущий повернулся, взглянул на неё, смерив с головы до ног резким колючим взглядом.

— Ну что ж, Владлен Феликсович, — милиционер, что вчера допрашивал Асю, взял исписанный лист. — Раз вы подтверждаете, что этот молодой человек ваш племянник, а эта девушка — хм… подруга вашего племянника, то можете забирать их под вашу ответственность. И еще раз проверьте, что ещё пропало в вашем доме.

Владлен Феликсович тяжело поднялся с места.

— Вы бы лучше воров нашли, товарищ лейтенант милиции…

Лёня нещадно хромал, опираясь на палку, которую презентовал ему дядюшка. Ася рванула было помочь, но Акулов отстранил её: «Справлюсь, Асенька. Прости, что так получилось…». Она не нашлась, что ответить.

По дороге дядя Владлен дал волю своим чувствам, сначала пройдясь по воровской банде, что не первый год шурует по домам пригородов, по милиции, которая ничего не делает, чтобы задержать злодеев, а затем переключился на племянника, залезшего в дом в его отсутствие, да еще и с девицей. «Девица» краснела, сжимала кулаки, опять сдерживала слёзы и размышляла, не податься ли на станцию к электричке — лишь мысль о том, что она не может бросить на съедение дяди раненого возлюбленного, останавливала от этого радикального шага. Впрочем, радикальный шаг сделал сам возлюбленный.

— Мы поедем в Питер… — прервал выступление дяди Акулов.

— Охо-хо, в Питер они поедут! Так я вас и отпустил… в Питер… как ты был негодяем, так им остался! Нет у тебя ни стыда и ни совести! — Владлен Феликсович и без того раскрасневшийся от возмущения, побагровел. — Куда ты уйдешь, безногий? И посмотри, на кого ты похож! Штаны хоть зашей! А девушка твоя…

— Что девушка!? — не выдержала Ася. — Если бы не мы, у вас бы всё вынесли из дома!

— Ишь, она и разговаривать у тебя умеет?

— Поехали, Ася… — Акулов решительно запрыгал в сторону «проспекта», ведущего к станции.

— Лёня… подожди же… — сказал дядя, и Асе почудилась растерянность в его голосе.

— Лёнь, может, правда, останемся? — спросила она через несколько шагов, когда обернулась и увидела, что Владлен Феликсович стоит и смотрит им вслед. Ей показалось, что он вдруг уменьшился в размерах, сгорбился, перестал соответствовать своему пафосному имени.

— Пожалела его?

— Но мы же влезли в его дом…

— … сломали балкон…

— Совсем не смешно. У тебя же нога.

— У меня их две.

— Сейчас одна.

— Подождите же! Лёнька, мерзавец, постой! — Владлен зашагал следом за ними. — Вернитесь! Ты, девушка, будь же разумней этого болвана!

— Пойдем, Лёня, а?

— Чинить палисадник? — спросил он.

— Почему палисадник? Мы же сломали… — начала она и, изумлённо уставившись в его синие глаза, замолчала.

Дядя Владлен Феликсович, заполучив племянника с «девицей» в свои руки и апартаменты, вернулся в исходное состояние — ворчал, ругался, бранил воров и непутёвого родственника. Асю задевать перестал, привел на кухню, показал имеющиеся припасы и оставил готовить обед, а сам отправился ещё раз проверить, насколько пострадало имущество, вздыхая, что нечего у него, бедного старика, воровать. Судя по небогатой обстановке, ценностей в доме Владлена Феликсовича не наблюдалось, но за обедом он сообщил, что воры всё-таки унесли несколько старинных вещей.

— Не ахти какие дорогие, но свои же, — сказал он, обращаясь к Асе. — Хотел же отвезти в город, антиквару сдать.

Она осторожно кивнула, а Лёня, проглотив изрядный кусок сооруженного Асей омлета с консервированной килькой, заметил:

— Непонятно, какого они к вам в дом полезли? Нюхом чуяли, что у вас антиквариат имеется?

Дядя ответил, опять обращаясь не к племяннику:

— Видать, чуяли… или знали. Да что о том, ладно хоть все живы-здоровы.

— Не совсем здоровы, — заметила Ася.

— Ты за Лёньку не переживай, на нем все, как на собаке, заживёт. Разливай-ка чай, девушка, да поможешь мне прибраться в доме, а ты, племяш, болей пока, а завтра видно будет.

— Ася, не сдавайся! — возмутился Лёня, но в его возмущении прозвучало больше насмешки, чем искренности.

— Конечно, я помогу, — сказала она.

— Ну да, ты же у нас чинишь палисадники! — хмыкнул Лёня.

— Чиню, да, чиню, если тебе так угодно! — рассердилась Ася.

Не столько рассердилась, сколько вновь удивилась — неужели Лёня запомнил ту фразу из спектакля, на который она так отчаянно пригласила его?

— Вы мне балкон почините! — вмешался дядя Владлен. — Столько лет балкон стоял, стоило Лёньке приехать и всё порушил.

Акулов, хмыкнув, сгреб со стола пачку сигарет и похромал на крыльцо курить, а Ася поступила в распоряжение ворчливого Владлена Феликсовича. Загрузив работой, он завёл разговор, который ей не очень не хотелось поддерживать.

— Девушка, у тебя хорошее имя. Как ты по паспорту — Анастасия?

— Да, — кивнула она, собирая разбросанные по полу книги и складывая их в самодельный угловой шкафчик, близнец того, что был в комнатке наверху. — Спасибо.

— А ты не похожа на прежних Лёнькиных пассий. Не такая… У меня глаз намётан, уж ты поверь.

— Прежних… — начала было Ася и замолчала, вспыхнув и чуть не уронив книгу, которую пыталась поставить на верхнюю полку.

Зачем она всполошилась? Не нужно быть великим аналитиком, чтобы догадаться, что он привозил своих прежних девушек сюда, в столь удобное для свиданий место. Она постаралась улыбнуться и скрыть свое замешательство.

— Да, я знаю…

— Знаешь… всё то вы знаете! — рассердился Владлен Феликсович. — Тебе хороших парней не хватает, что ты с моим племяшом связалась? Или… — он вдруг понизил голос. — Или вы…

Что «или» Асе узнать не довелось, потому что он замолчал и махнул рукой.

— Ладно, твоё дело. Только вспомнишь ты мои слова, девушка, когда он другую найдет. Хотя… я и сам в его годы был ходок.

— Вот видите, Владлен Феликсович, — ухватилась Ася за эти последние, уравнивающие роли, слова. — Вы за меня не беспокойтесь, я…

Она чуть не сказала, что любит Лёню, осеклась, испугавшись себя самой и чуть не слетевшего с губ откровения полузнакомому старику.

Поставив последнюю книгу, потрепанный фолиант в истертой красноватой обложке, Ася закрыла дверцу шкафчика.

— Где у вас веник и ведро, Владлен Феликсович?

— На крыльце, там найдешь. А вода в колонке напротив калитки.

Ася кивнула и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Тяжелый осадок от случившегося потяжелел ещё на десяток-другой граммов: были неприятны слова о Лёне и неприятна уверенность Владлена Феликсовича в его праве судить и распоряжаться.

Акулов курил, сидя на ступеньке крыльца. Вытянул руку в пригласительном жесте присесть рядом под его крыло. Она не стала сопротивляться, села, прижавшись к нему, вдыхая запахи весеннего вечера, наполненного сосновым духом, щебетанием птиц и горьковатым табачным дымком.

— Дай мне… покурить.

Он вытащил сигарету, прикурил, протянул ей. Она затянулась, осторожно, стараясь не закашляться. Тепло Лёниного бока и дымок, ломающийся в прозрачном воздухе, действовали умиротворяюще. Ей следовало бы рассердиться на возлюбленного за легкость его бытия, но было трудно на него сердиться.

— Что теперь будет, Лёнь? — спросила она.

— А что? Всё будет, не переживай, — откликнулся он. — Прорвёмся.

За всеми делами, тревогами и спорами надвинулся вечер, а за ним и ночь, белая, душистая, прохладная. Дядя Владлен отправил Асю спать наверх, в мансарду, а племянника устроил внизу, в маленькой комнатушке-спальне. Асе не спалось — удивительно, но сон вчера ночью, в камере на жёстком топчане, был крепче, чем здесь, в доме, под тёплым одеялом. Она вертелась, вставала, смотрела в окно на потемневшие силуэты сосен, чётко вырисовывающиеся на светлом холсте белой ночи. Снова ложилась, пытаясь хоть на время вытолкать прочь теснящиеся в голове тревожные мысли, безуспешно считала слонов и носорогов. Укрылась одеялом с головой, но вскочила, услышав стук. Лёня? Или показалось? Бросилась к двери, открыла. Никого. Вышла в крошечный коридорчик. Спустилась на несколько ступенек по винтовой лестнице и остановилась, замерла, вдруг услышав голоса внизу, и невольно, как часто бывает в такой ситуации, прислушалась. Разговаривали Лёня и дядя Владлен — негромко, но слова в ночной тишине слышались отчетливо.