Ольга Болгова – Триктрак (страница 29)

— Будьте осторожны, миссис Сверева, — повторил Нейтан, высадив меня перед уже хорошо знакомым домом.

Дверца захлопнулась, темно-серое авто медленно, а затем все быстрее удалялось по переулку и вскоре скрылось за поворотом. Я осталась наедине с домом номер три.

Глава 13. Заходское. Грабители

Ася открыла глаза и долго лежала, боясь пошевелиться, изучая на потолке узоры теней, нарисованных светом уличного фонаря сквозь листву клёна, растущего прямо за окном. Из открытой форточки тянуло влагой, слышалась монотонная песня дождя, в которую без нот и дирижера врывались звуки моторов и голосов из таксопарка, что располагался напротив. Откуда-то из недоброй половины полутьмы прилетела мысль, что Акулов ушел ночью, вновь рассердившись. Мысль прилетела, подпортив радость, которая, вопреки всему, пела внутри, но мелодия зазвучала громче и отважней, когда, осторожно повернувшись, она увидела Лёнину ногу, торчащую из-под одеяла. Ася откинулась на подушку, глупо улыбаясь узорам на потолке, слушая свою мелодию. Подумать только, сколько счастья может принести вид босой ступни сорок второго размера!

Хозяин ступни зашевелился, заскрипели старые пружины, Ася охнула про себя, нырнула под одеяло, замерла в блаженном ужасе, прислушиваясь. Кажется, он встал и пошёл, она явственно услышала шлепанье босых ног по полу, резко повернулась, и… из-под пружин традиционно грохнулась на пол чертёжная доска, словно специально дожидалась этого, самого неподходящего момента. Или момент был подходящим? Ася вскочила, роняя одеяло и, словно с размаху, наткнулась взглядом на Леню, а он, остановившись в паре шагов, с сонным изумлением созерцал открывшийся перед ним пейзаж, точнее, натюрморт с кроватью.

— Блин… ну ты и гремишь, Асенька…

— Это не я, — глупо пробормотала она. — Это доска упала.

Он запустил пятерню в шевелюру, убрав волосы с лица, но взлохматил их ещё больше, с удовольствием потянулся и уселся на Асину кровать, восхитительно заспанный и практически нагой, и от этого уютно-домашний и притягательно-опасный. Асе захотелось дотронуться до него, до его подбородка, потемневшего от утренней щетины, до плеча, обещающего тугую прочность, до черноты волос на груди, струйкой спускающихся по поджарому животу. Вдруг, словно очнувшись, она поняла, что беззастенчиво разглядывает его, встретилась с ним взглядом, разумеется, покраснела и, протянув руку, провела пальцами по его щеке. Ей казалось, что сделала это не она, а другая девушка, за которой она наблюдала, дивясь её безрассудству и бесстыдству. Словно она, Ася, была зрительницей, а эта нахальная девица — актрисой на сцене. На какой-то миг вдруг пришла мысль о Смоличе, пришла, но была тотчас смята и отброшена прочь — это сделал, сам того не ведая, Акулов — Асин жест не мог не вызвать мгновенной реакции сгорающего от желания парня.

Вот так она и произошла, потеря её девственности, утром на скрипучей кровати, под шум дождя, невзирая на прошлое и будущее. Хотя, почему потеря? Расставание, познание, опыт, любовь… расставьте слова в любом порядке и добавьте свои, от перемены мест суть дела не меняется. Человечество долгие века кружило над этим тайным действом, словно коршун над добычей, придавая ему важность знакового ритуала, и хоть за последний век оно подрастеряло сей пафос, для любой девушки этот момент остается знаковым, независимо от времен и эпох.

Через час или больше, кто знает, Ася, выбравшись из объятий синеглазого соблазнителя, облачившись в свой клетчатый халатик, причесавшись, волнуясь и терзаясь, отправилась на кухню ритуально готовить чай к завтраку и приходить в себя от вороха светлых и темных ощущений, которыми была засыпана от макушки до пяток. Она дождалась, пока чайник загудит, выпуская из кривого носика струю пара, и вместе с этим горячим союзником вернулась в комнату. Синеглазый соблазнитель возлежал на её кровати, глядя на нее и улыбаясь. «Довольный, как слон», — определила Ася. Возня с чайником, заваривание, расстановка чашек на столе немного успокоили её и отчасти сняли рефрен: «Я была неловкой и смешной».

— Слушай, Ась, а бросай ты это дело и иди ко мне, — заявил Лёня, наблюдая за её бурной деятельностью.

— Я чаю хочу… Будешь?

— Какой такой чай? Вечно ты с этим чаем. Иди сюда…

Столь скорое повторение той близости, что только что случилась между ними, пугало. Ей хотелось прийти в себя, оправиться, как после потери сознания или резкого удара, смущали простыня со следами её утраченной невинности, на которых преспокойно лежал виновник этой утраты. Но она пошла к нему, легла рядом, уткнувшись в его твердое плечо, и пусть весь мир летит в тартарары.

Вроде всё было как всегда: лекции, семинары, курсовые, метро, трамвай, мосты, Ленинград, но мир этот стал иным, словно невидимый художник невидимой кистью размыл его в акварель, превратив за одну ночь в туманный расплывчатый фон, на котором чётко выделялась лишь одна единственная фигура — Лёня Акулов.

К этой катастрофе стоило добавить белые ночи, накрывшие город загадочным, рвущим душу не уходящим светом. Ася мало спала, не очень помнила, что ела, хоть и не страдала отсутствием аппетита, если перед нею оказывалась тарелка с чем-то съедобным.

Лёля, написав в записке «Гони Акулова», сделала заведомо безуспешную попытку предостеречь подругу от увлечения ненадежным бабником, но не очень старалась, поскольку сама сутками пропадала с Мишей Утюговым, дела с которым зашли столь же далеко. Обе девицы исхудали, хотя, казалось, потенциал для этого уже закончился, у обеих появился тот свет в глазах, по которому можно безошибочно определить текущую и весьма плодотворную влюбленность. Они обменивались обрывочными впечатлениями от своих отношений, не вдаваясь в подробности — ни та, ни другая не страдали болтливостью, скорее, имели общий недостаток — скрытность.

Надвигалась сессия, множились несданные зачеты, предстоял госэкзамен по иностранному языку, хотя для Аси английский никогда не был проблемой — после десятого класса она чуть было не отправилась поступать в иняз, остановила лишь перспектива попасть на работу в школу. Ася слабо представляла себя стоящей у доски под обстрелом детских глаз.

Лёня, о донжуанстве которого так упорно твердили слухи и факты, тем не менее, был рядом и не просто рядом. Он бродил с Асей по ночному городу, старательно организовывал места свиданий, или импровизировал на ходу — в этих импровизациях страх быть захваченными врасплох поначалу терзал Асю, но, подчиняясь его бесшабашной уверенности, она обнаруживала в себе неведомые прежде черты. Как-то раз он вновь затащил её на концерт, на этот раз в маленький зал на улице Рубинштейна, в Ленклуб любителей музыки, а потом ворчал между поцелуями, какого черта водит эту тихоню слушать рок, в котором она ничего не понимает. Ася возмущалась и убеждала его, что он не прав, хотя какое это имело значение… во время поцелуев. А однажды, после сданного на отлично госэкзамена по английскому, повез её под Выборг, на дачу своего дяди.

Едва успели на электричку, покидающую Финляндский вокзал перед перерывом — следующую пришлось бы ждать довольно долго. Ехали почти два часа, до Заходского, где находилась дача Лёниного дяди — он жил там постоянно, но, по сведениям Акулова, на днях уехал по каким-то своим делам, поэтому дом должен оказаться в их полном распоряжении. От станции шли по грунтовой дороге через сосновый бор. В начале пути болтали и смеялись, но терпкие хвойные ароматы и особая лесная тишина, наполненная птичьими переговорами да шорохами, утихомирили их — замолчал даже Лёня, не слишком склонный обращать внимание на природные красоты.

Мост, бревенчатый пролет которого диссонировал с мощными каменными устоями, явно принадлежащими иной эпохе и конструкции, вывел прямо к первым домам посёлка.

— Как здесь красиво… — восхищалась Ася, оглядываясь вокруг. — Будто старинные усадьбы в миниатюре.

— Здесь до революции был дачный поселок, Леовилла, а та дорога, по которой шли, была, представь, проспектом, там даже трамвайная линия, говорят, была, ходил паровой трамвай от дачного поселка до станции, — сообщил Лёня. — Сейчас от тех вилл мало что осталось… вон там, глянь, лестница, — показал он на заросшие мхом ступеньки, ведущие в никуда, — была парадным входом особняка, то ли графа, то ли банкира, не помню точно. Дядя любит такие байки травить. Вон там — озеро. Нам сюда…

Лёня свернул на тропу вдоль забора, потрепанного временем, но еще хранившего затейливую вязь резьбы. Тропа, петляя, вывела на другую улицу поселка. Лёня шёл быстро, увлекая Асю за собой — так у них сложилось: он выбирал пути и скорости, она подчинялась, словно бабочка в погоне за улетающим пламенем. Попытался накрапывать, да так и не решился дождь, но весенние запахи усилились, кружа головы, и можно было с уверенностью сказать, что кружились они у обоих. Ася слегка запыхалась. Не слишком удобно было идти по земле в туфлях на высоких каблуках, а забежать в общагу переобуться не успела — Лёня не дал такой возможности. Туфель было немного жаль, но стоило ли жалеть туфли, хоть и единственные, когда рядом шагал синеглазый возлюбленный.

Лёня остановился, обнял Асю, по инерции столкнувшуюся с ним, чмокнул в щеку и, отодвинув доску забора, подтолкнул вперед.