Ольга Березовская – Диагноз: (не) любовь (страница 3)

«Нереально талантливого»… Где-то в глубине, под грудой стыда и страха, шевельнулось уродливое, болезненное удовлетворение. Фразу о «раздолбае» я проигнорировал, отсек, как отсекают повреждённую ткань. Но первая часть – она зацепила. От него, от Вольского, такие слова были дороже любой похвалы от кого бы то ни было. Значит, во мне всё ещё что-то было. Значит, не всё потеряно.

Но мама не сдавалась. Её защита была слепой и отчаянной.

– Андрюш, мы сами виноваты! Поздний, младшенький, вот и разбаловали! -она смотрела на отца умоляюще, а потом на меня – с такой болью и любовью, что мне захотелось снова провалиться в небытие.

– И что, я должен ждать, пока наш младшенький нас до инфарктов своими выходками доведёт? Или до позорных заголовков в прессе? – отец фыркнул, и в этом звуке было столько едкой горечи, что воздух, казалось, пропитался ею.

– Сам доведёт – сам и вылечит!» – парировала мама, пытаясь шуткой снять напряжение. Её голос дрожал.

– Ему выучиться сначала надо! – отрезал отец, и слова повисли в воздухе, острые и окончательные.

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было уже ничего, кроме холодного, клинического анализа неудачного эксперимента. Я лежал, пригвождённый к мокрой постели этим взглядом, слушая этот страшный, знакомый дуэт – гневный бас и визгливый, защищающийся сопрано. Они могли ругаться так бесконечно, это было их странное, извращённое искусство общения, которому мы с сёстрами так и не научились. Мы просто дрались или молча ненавидели. А они – вели диалог на грани войны, где каждое слово было и ударом, и щитом. Но виновником этого спектакля был я. И молчание становилось уже невыносимым. Собрав остатки воли, я поднялся на локтях. Мокрая простыня чавкнула. Голова закружилась.

– Пап, – мой голос прозвучал сипло и неестественно громко. – Скажи, пожалуйста, в чём я накосячил сегодня?

Он наклонился чуть ближе. Его глаза, серые и пронзительные, впились в меня.

– Ты. Напился. И забыл. Об операции, – отчеканил он, разделяя слова, будто вбивая гвозди.

Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Операция. Кардиологическая. Сложнейшая. Я вымаливал у него этот шанс полгода. Умолял договориться, чтобы меня пустили в операционную как наблюдателя. Это был мой билет в будущее, пробный шар. И я… я стёр это из памяти, как стирают пыль с полки. Вчерашний вечер вспыхнул в мозгу обрывками. Звонок от общего друга, пьяный лепет о том, что «Инна выходит замуж, представляешь?», затем яростная, беспощадная драка в ночном клубе с её женихом. Смазанное пятно дороги, удар, звон разбитого стекла, своя собственная тачка, смятая о фонарный столб, и затем – тёмная, горькая волна алкоголя дома, чтобы заглушить всё остальное.

– Позволь поинтересоваться, – отец перешёл в свой менторский, лекционный тон, от которого кровь стыла в жилах, – по какому поводу ты так надрался? Для врача, а тем более для хирурга, алкоголь допустим только по праздникам. И то в гомеопатических дозах.

– Узнал, что Инесса замуж выходит, – выдохнул я.

Правда. Голая, постыдная правда. Мама ахнула, прикрыв рот рукой. Отец лишь медленно, с отвращением, покачал головой. Инна. Год с лишним после расставания, а я всё ещё, как мальчишка, ломаю себя и всё вокруг из-за неё. Мне стало гадко от самого себя. Мама потянулась ко мне, чтобы обнять, но я резко дёрнулся назад. Её прикосновение сейчас было бы невыносимым. Она заметила движение и её взгляд упал на мои руки.

– Ты подрался, – констатировала она тихо, увидев сбитые, окровавленные костяшки на правой руке.

– Да, – хрипло подтвердил я, глядя в стену. – Начистил рожу будущему Инкиному мужу. Хорошенько.

Воцарилась тишина. Отец долго смотрел на меня, и в его взгляде что-то окончательно переломилось. Гнев схлынул, осталась лишь бесконечная усталость.

– Знаешь, сын, – начал он, и его голос звучал приглушённо, почти устало. – Я терпел. Терпел твою бесконечную череду девушек после Инны. Этих кукол, которых ты таскал в дом, как трофеи. Терпел твои драки с этим… избранником Инессы, вытаскивал тебя из полицейских участков, платил штрафы, закрывал дела. Терпел твою разгульную жизнь, твоё наплевательское отношение ко всему, что не даётся тебе сразу и легко. Я верил, что за этим циничным фасадом прячется тот самый талант. Но моё терпение, Никита, лопнуло.

Он сделал паузу, давая каждому слову проникнуть в самое нутро.

– Может быть, ты и станешь когда-нибудь хорошим кардиохирургом. Если не сопьёшься. Если тебя не посадят. Но Инесса – прошлое. Патологическое, нездоровое прошлое. И чтобы ты это наконец понял и вырос, последний курс университета ты будешь доучиваться в другом городе, – закончил отец.

– Андрюш, ты чего?! – мама вскрикнула, её глаза округлились от ужаса. – Как в другом городе? Он же…

– Легко и просто, – перебил её отец, не отрывая взгляда от меня. – Перевод организую сегодня же. Жить будешь на съёмной квартире. Один. Без машины. Без твоих дружков. На карту я буду класть ровно столько, сколько сочту нужным для выживания, а не для твоих загулов. В твоих успехах в учёбе я не сомневаюсь. Умная башка – единственное, что тебе от нас досталось. А вот в твоём поведении…

Он шагнул вплотную к кровати. От него пахло антисептиком и старой, непоколебимой властью.

– Вот тебе условие, Никита. Сумеешь прожить этот год по-человечески – без скандалов, без пьянок, без драк, сдав все экзамены на «отлично» – будешь кардиохирургом. Я лично оформлю тебя в лучшую ординатуру. Сорвёшься хоть раз, начнёшь похабно себя вести – диплом получишь, но отправишься по распределению участковым терапевтом в самую глухую деревню, какую смогу найти. И моё имя тебе там не поможет. Решай. Сейчас.

Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто в гробу захлопнули крышку. В комнате повисла тишина. Мама подошла, села на край мокрой кровати и осторожно погладила меня по мокрым волосам.

– Он отойдёт, – прошептала она, и в её голосе слышались слёзы. – Он просто в ярости. Успокоится, и всё отменит.

Я не ответил. Я смотрел на захлопнутую дверь и понимал, что никакого чуда не будет. Приговор был вынесен. И это был не крик в сердцах. Это был холодный, расчётливый приговор божества нейрохирургии своему горе-наследнику. Ссылка. Последний шанс. Или конец.

За воспоминаниями пропускаю момент, и кофе сбегает из турки. Довольствуюсь половиной чашки и бутербродом. В больнице что-то в обед перекушу. Сажусь в ладу гранта – стараниями мамы у меня есть машина. Опаздывать на цикл нельзя ни в коем случае. Отец, сам того не понимая, сделал фантастический подарок. Врачей здесь не хватало. Мы, студенты последних курсов, были на подхвате и получали реальный опыт. На въезде в больничный двор сигналю девушке в огромном пуховике. Потерянная какая-то. Остановилась и рассматривает что-то. Девушка испуганно отскакивает, и я проезжаю.

Мы сидим в аудитории в ожидании преподавателя. Он почему-то задерживается на пятнадцать минут. Раньше такого не было.

– Ну что, – шутит кто-то. – Ждём ещё пять минут и расходимся?

Дверь открывается. Наконец-то появляется наш преподаватель, и не один. За его спиной стоит невысокая голубоглазая блондинка.

– Знакомьтесь, это ваша одногруппница Вероника Рамина! – представляет он девушку.

2

Чувствую себя букашкой под микроскопом. Взгляды четырнадцати человек устремлены на меня. Нахожу свободный стул и усаживаюсь. Сбоку слышу шепоток: «Двое новеньких на шестом курсе… Интересно, откуда она и что забыла в нашем захолустье?» Вот как. Оказывается, кто-то до меня уже был такой же букашкой совсем недавно.

Забываю обо всём и настраиваюсь на учёбу. Я всё-таки надеюсь вернуться в интернатуру в свой родной город. А для этого мне нужны высокие баллы. Переключаю всё внимание на преподавателя. После короткого напоминания теории нам раздают истории болезни.

– Что скажете, Вероника Викторовна? – интересуется преподаватель.

– Этому пациенту место в кардиологии, а не в общей терапии, – выпаливаю я и тут же тушуюсь.

Это дома я была звездой группы и потока. Всегда на первых ролях и готова ответить. А здесь могу в лёгкую заработать клеймо выскочки. Хотя мне на это наплевать.

– Все правильно, – улыбается преподаватель и обращается к одногруппнику. – Никита Андреевич, а у вас конкурент в области кардиологии появился.

– Один правильный ответ – это ещё не показатель, – язвительно бросает хмурый темноволосый парень.

– Посмотрим! Здоровая конкуренция вам всем только на пользу пойдёт, – примирительно говорит преподаватель. – А теперь на обход, коллеги!

Ха! Смотрите, не показатель ему мой правильный ответ. Желание быть скромнее моментально куда-то испаряется. Весь обход мы с Никитой соревнуемся кто быстрее ответит. На вопрос: «Кто знает?» мы, словно первоклашки, отвечаем, перебивая друг друга.

В перерыве мы отправляемся в больничный буфет. Точнее, я иду следом за одногруппниками. Пока беру себе кофе, свободных столиков не остаётся.

– Вероника, иди к нам! – машет рукой девушка из моей группы.

– Спасибо, – благодарю я и расплываюсь в улыбке.

– Пожалуйста, – улыбается она. – Давай знакомиться. Я – Люба, это Влад и Вовка. Ты откуда к нам приехала?

– Из Питера, – отпиваю кофе и выдыхаю.

Впервые с момента решения о переезде меня отпускает. Всё нормально. Я раззнакомлюсь со всеми. И обязательно закончу университет. А потом и в ординатуру вернусь.