Ольга Березовская – Диагноз: (не) любовь (страница 2)

На мне поношенные джинсы, растянутая до бесформенности тёмно-синяя водолазка, старые спортивные кроссовки. Волосы, собранные в небрежный хвостик, без намёка на макияж бледное лицо. Я специально! Специально перестала следить за собой, ходила в самом невзрачном, что было в шкафу, превратилась в серую мышку, лишь бы он потерял ко мне интерес. Это был мой жалкий, отчаянный щит. Ликую внутренне. Это ликование горькое и злое. Идиот! Ты привёз меня сюда, в это храм лоска и пафоса, в таком виде? Охрана у входа, эти два невозмутимых исполина во фраках, даже не посмотрят в мою сторону. Меня вышвырнут отсюда, или, в крайнем случае, вызовут полицию за попытку проникновения. Я готова целовать асфальт под ногами – лишь бы меня не пустили внутрь, за эти зловещие двери, к его родителям.

Выпрямляю спину, глядя на Эмина с вызовом. Ну давай же, покажи им свою «невесту». Посмотрим, как ты будешь выкручиваться. На его лице ни тени сомнения. Только та же спокойная, всепоглощающая уверенность. Он мягко берёт меня под локоть, и его пальцы сжимаются, как тиски.

– Идём. Не заставляй ждать родителей, – произносит он тихо, и в его голосе звучит сталь.

Осознание остро пронзает. Его деньги, его связи, его наглое всесилие простираются так далеко, что никакой дресс-код, никакие правила этого мира для него не существуют. Он проведёт через эти двери кого угодно и в чём угодно. Потому что весь этот мирок лоска и условностей для него – простая декорация, которую он купил на сегодняшний вечер. Щит разлетается в прах. Ледяная волна паники накрывает меня с головой, когда его твёрдая рука ведёт меня к сияющему входу. Охранники уже почтительно склоняют головы и распахивают тяжёлые двери перед своим господином и его добычей.

– Эмин, я не буду знакомиться с твоими родителями, – голос ко мне наконец-то возвращается.

– Женщина, будешь, – шипит он в ответ и крепко сжимает мою руку.

Мы подходим к столику, за которым сидит колоритная пара. Мужчина и женщина в красивейших восточных нарядах смотрят на меня как на диковинную зверушку. Это и не удивительно. Платиновые блондинки с голубыми глазами в их краях нечасто встречаются.

– Отец, мама, – обращается к ним Эмин и отпускает мою руку. – Это Вероника, моя будущая жена.

– Никакая я не будущая жена! Ваш сын похитил меня, – неожиданно громко выкрикиваю я.

Понимаю, что меня никто не держит, бегу к выходу. Плевать, что на улице минус, что нет верхней одежды нет. Плевать на всё! Только бы вырваться отсюда. Слышу крик в спину: «Задержите её!». Охрана пытается преградить путь, но я очень кстати вспоминаю свои дворовые пацанские замашки. Доставалось тогда от мамы… Ставлю подножку одному охраннику. Он пошатывается, но всё же удерживается на ногах. Я пользуюсь моментом и выскальзываю на улице. Мчусь к первому попавшемуся такси. Водитель смотрит удивлённо, но с пониманием.

– Неудачное свидание? – сочувствует он. – Куда ехать-то?

– Неудачное сватовство, – горько усмехаюсь в ответ и называю адрес больницы мамы.

Дальше едем молча. С курткой, кошельком, телефоном и рюкзаком с конспектами можно попрощаться. Сбежала, и на том спасибо. Таксист провожает меня до приёмного покоя. От денег отказывается. Зачем-то ещё оправдывается перед мамой: «Уберите деньги! Я вашу девочку сюда привёл, чтоб с ней ещё чего не случилось».

Оказавшись в знакомой с детства ординаторской, меня прорывает. Рыдаю взахлёб и рассказываю маме о случившемся. Она лишь хмурится в ответ.

– Светлана Афанасьевна, вы в родзале нужны, – заглядывает акушерка.

– Никуш, попробуй поспать, – мама протягивает стакан и выходит из ординаторской.

Жидкость пахнет чем-то знакомым. Выпиваю её залпом. Я укутываюсь в плед и устраиваюсь на диване. Перебираю в памяти сколько же раз тут спала за двадцать с лишним лет. И проваливаюсь в сон.

Утром просыпаюсь в своей постели. Совершенно не помню как вчера с мамой домой вернулись. Точнее помню лишь обрывками. Как в машину садились и как по лестнице подымались, и всё. Вспоминаю вчерашний день, и настроение резко портится. Как в универ теперь идти? Мне сейчас страшно даже из квартиры одной выйти. Как вообще учиться дальше?

– Доброе утро, Никуша! – мама уже хлопочет на кухне. – Выспалась?

– Да, мам! – обнимаю её и пытаюсь стянуть цукат из блюдца.

– Ника, мы переезжаем, – как бы между делом сообщает мама, отодвигая блюдце подальше от меня.

– Чего? Мам, ты серьёзно? – от удивления я повышаю голос. – Какой переезд? У меня учёба. У тебя работа. Кто тебя отпустит? Одна я точно не поеду. И как быть с универом? Меня же за прогулы отчислят.

– Не кричи! – обрывает меня мама. – Ник, ты же не сможешь здесь доучиться нормально. Тебе и раньше этот «шейх» недоделанный проходу не давал, а вчера… Это же кошмар! Успокойся, доченька.

Договорить маме не даёт звонок в дверь. Так рано мы никого не ждём. Мама идёт открывать, а мне хочется реветь. Из-за маминого решения, из-за вчерашней выходки Эмина, из-за всего. Кого там всё-таки принесло?

– Никуша, выйди, пожалуйста! – зовёт мама.

При виде гостей хочется удрать в свою комнату и спрятаться с головой под одеяло. Только этой делегации нам не хватало! И откуда только адрес узнали?

– Вероника, ты вчера забыла! – Эмин протягивает мой рюкзак и куртку.

– Забыла? – меня накрывает по полной программе. – Это так называется? У вас так принято – без согласия запихивать невест в машину и везти непонятно куда?

– Девочка, тебя привезли знакомиться с родителями жениха в дорогой ресторан, – недовольно произносит отец Эмина.

– Я вашему сыну согласия не давала, – продолжаю истерить, хоть и понимаю, что надо остановиться. – Я нормально жить хочу, учиться! Кардиологом хочу стать! А не чьей-то красивой игрушкой.

– Зря ты так, девочка, – сквозь зубы цедит мать Эмина. – Мы же можем увезти тебя и без твоего согласия. И деньги, и связи у нас для этого имеются.

– Вон отсюда! – тихо и спокойно произносит моя мама. – Вы решили, что всесильные? Моя дочь будет жить так, как она хочет. А не так, как вам хочется.

Мамин тон так сильно контрастирует с нашими криками, что все на мгновенье замирают. Мама указывает незваным гостям на дверь. Они переглядываются и выходят. Обернувшись, отец Эмина презрительно бросает:

– Ты всё равно выйдешь замуж за моего сына! Это его выбор. Но хорошего отношения к себе не жди!

Мы закрываемся на все замки. Обнимаемся и долго стоим в прихожей. Я беззвучно рыдаю, а мама успокаивает и гладит меня по голове, как в детстве.

– Мамочка, как я могла так вляпаться? – тихо шепчу, уткнувшись ей в плечо. – Мне очень-очень страшно.

– Всё будет хорошо, Никуш! – уверенно отвечает мама. – Мы переедем. Ты закончишь университет и обязательно станешь кардиологом.

– Мам, они нас найдут, – не успокаиваюсь я. – У них связи, деньги.

– Не найдут, – отрезает мама. – Ника, собирай вещи для переезда. А я поеду формальности улаживать. Не вздумай раскисать! Мы со всем справимся!

***

Будильник вырывает меня из сна. Разлёживаться некогда. Был бы дома – ждал бы меня мамин завтрак. Но сейчас всё сам. Подхожу к календарю и закрашиваю вчерашнюю дату. Срок моей ссылки стал короче на один день. Два месяца уже прошло, остается перетерпеть чуть меньше восьми.

Вспоминаю судьбоносный разговор с отцом. Накануне я в очередной раз накосячил по полной. Подрался в ночном клубе, сел на адреналине за руль и попал в аварию. Хорошо хоть пострадала только моя тачка, и я головой о руль приложился. Никого покалечить не успел. А вернувшись домой, напился.

Пробуждение было похоже на попытку всплыть с дна колодца. Сначала – ледяной шок, пронзивший всё тело, заставивший сердце бешено колотиться где-то в горле. Я вскрикнул, дернулся и открыл глаза, ослепленный светом собственной люстры. Мокрый. Я лежал в луже. В собственной кровати. Голова раскалывалась на части, каждый пульс отдавался в висках тяжёлым, тупым молотом. Сквозь звон в ушах пробивался знакомый, ненавистный запах – смесь коньяка, дорогого табака и чего-то горького, химического: страх и адреналин вчерашней ночи.

– Никита, ты что творишь? – низкий сдавленный гром, который обрушился на меня был сродни потоку ледяной воды.

Над кроватью, как мрачный монумент, стоял отец. Андрей Ефимович Вольский. Светило нейрохирургии, человек, чьё мнение рушило карьеры и возносило на пьедесталы. Сейчас его лицо, обычно бесстрастное, как скальпель, было искажено немой яростью. Жилы на шее натянулись, губы плотно сжаты. В его глазах горел не гнев, а что-то худшее: леденящее, беспощадное разочарование.

Похмелье, эта свинцовая муть, исчезла мгновенно, смытая ледяным приливом чистого, животного страха.

– Как ты мог? – прогремел он, и каждое слово падало, как гиря.

За его спиной мелькнуло бледное, испуганное лицо мамы.

– Андрей, не нервничай так! Тебе вредно! – её голос, всегда такой мягкий, звенел истеричной ноткой. – И не кричи на мальчика. Ты же видишь, ему плохо!

Она сделала шаг вперёд, пытаясь встать между нами, как всегда. Ой, мама. Мамочка, родная. Вот это ты зря. Сейчас это было всё равно что плеснуть бензина в уже бушующее пламя. Отец медленно, с чудовищным самообладанием, повернулся к ней. Его голос стал тихим, почти шёпотом, от которого по спине побежали мурашки:

– Татьяна, уйди ты отсюда. Ради всего святого. Уйди и прекрати защищать этого… нереально талантливого, фантастического раздолбая.