Ольга Батлер – Последний Кот в сапогах.Повесть о дружбе и спасении в блокадном городе (страница 22)
— Чэмо цицинатела, дапринав нела-нела…
— Что она поет? — спрашивала подругу Таня.
— Это про светлячка. Она Сережу так спать укладывала. Мой светлячок, тихо-тихо летишь… Куда ты… Побудь со мной, далекий огонек… — шепотом переводила Майка, глотая слезы.
А Манана, на мгновение осознав свое горе, вдруг горестно вскрикивала и протягивала к внучке руки, прижимала Майкину голову к своей груди, баюкала ее, как маленькую.
— Ты один у меня тепер!
Потом и Майя заболела. Лежа в полутемной комнате, она попросила Таню посветить на фотографию на стене. Свет от самодельной коптилки вырвал из сумрака лица молодой семьи: маму с совсем маленьким толстеньким Сергеем Ивановичем, Майю и папу.
— А Сережа их почти не помнил, он по ним не скучал… Если они приедут, передашь им это письмо, ладно?
Она достала из-под подушки сложенный пополам листок.
— Май, да ты что! Ты не падай духом, пожалуйста.
Таня испугалась, что Майка умрет, и, как умела, принялась утешать подругу.
— Помнишь, я рассказывала о трех волшебных вещах? Вот прямо сейчас подумай о чем-нибудь хорошем.
— Не получается, — прошептала Майя. — Такая я невезучая.
В ее словах был укор. Неужели не понятно, что не осталось в запасе ни одной, даже маленькой, радости? Все у нее отобрали.
Таня ушла к себе и вскоре вернулась, пряча что-то за спиной. Она подошла к Майкиной постели, выдернула руку из-за спины. На ее пальцы была надета полинялая куколка «би-ба-бо»[17] в красном кафтане и колпаке.
— Я Петрушка баловной, познакомьтесь-ка со мной!
Петрушка прибыл не один. Рядом с ним возник старый приятель Мишутка, не менее облезлый и тоже очень любимый. Крутя головой, он радостно запрыгал на другой Таниной руке.
— А я медведь! Пою, пляшу, большими лапами машу…
У Майи в глазах появился интерес, она потянулась к Мишутке, и вскоре он заговорил ее голосом:
— Петр Иваныч, а давай играть!
— Давай, Михайло Иваныч.
— Посчитаемся! Эни. Бени. Рики. Таки. Турба… Урба… Синти-бряки…
Наверное, талант и был ее главной радостью, которую никто не мог отнять.
Заводские товарищи дяди Георгия вывезли Майю из Ленинграда, когда отправляли своих детей за линию фронта. Она умерла уже на Большой земле[18] от дистрофии. Ее родители тоже не вернулись, они так и пропали в ссылке.
Письмо осталось у Тани. В нем Майя рассказывала, как умерли Серго и дядя Георгий, как сошла с ума бабушка.
«Бебо от себя отбирала последнее, чтобы меня покормить.
Очень жалко ее. Дорогие мамочка и папочка, я пишу вам во время моей болезни. Мне кажется, я скоро умру. Вы мне в последнее время снитесь и даже представляетесь, будто сидите прямо на моей кровати. Простите, я не хотела вас огорчать. Я сама сейчас плачу. Даже весны не дождалась, но ничего не поделаешь».
А Майина бабушка просто ушла в солнечный луч. Манана лежала на полу, по ее седой косе ползали вши. В единственное, не закрытое фанерой окно пыталось заглянуть солнце. Мутное, обклеенное бумагой стекло едва пропускало свет. Но один луч упал на умирающую. Лицо Мананы сразу помолодело и прояснилось, как будто ее душа увидела в этом золотистом столбике выход в чудесный мир и с радостью полетела туда.
— Да, Петенька, это здесь происходило… Соседи, которые сейчас живут? Нет, они ничего не знают, я им не рассказываю. Им хорошо в этих стенах. Зачем людей расстраивать? Но дом все помнит. Конечно, мы и паркет новый положили, и потолок побелили. Но вот эти царапины на пианино, они от осколков. Стекло вылетело при бомбежке…
Комната так промерзла, что на стене появился иней. Таня весь день провела в постели, свернувшись калачиком и укрывшись с головой. Но холод не оставил ее и там. Он вполз под отсыревшее одеяло и теперь ломил ноги, отбирал последнее тепло.
Вернулась домой мама. Она ходила сдавать кровь для раненых. Вынув из варежки несколько кусочков сахара, мама сказала:
— Смотри, что я принесла. Сейчас приготовим чай.
У нее изо рта в ледяной воздух комнаты выходил пар. Конечно, мама имела в виду не чай, а простой кипяток. От еды давно остались одни названия. Зато кипяток этот будет не с солью, а с сахаром.
У мамы была еще одна хорошая новость.
— Я устроилась санитаркой в стационар! — сообщила она.
— Ты же всегда боялась крови.
— Я ее до сих пор немного боюсь… Ты с утра так лежишь? — мама обеспокоенно потрогала Танин лоб.
— Да… Хотела встать, но вдруг в глазах потемнело. И печку топить нечем.
— Сейчас!
Мама обвела взглядом комнату: ни бумаги, ни деревяшек. Паркет тоже ушел на растопку. Из мебели осталось необходимое, из бумаг — только самое ценное: ее любимые ноты в маленькой этажерке.
Мама взяла эти ноты и разожгла ими огонь в буржуйке. Потом снова подошла к этажерке, на этот раз с топором. Выломав из нее декоративные столбики, вместе с петлями выдрала дверцы, разбила их. Таня смотрела на изящные мамины руки, изуродованные порезами и холодом, на ее длинные музыкальные пальцы и даже не удивлялась, откуда в них такая сила.
Буржуйка наполнила комнату теплом, мама вскипятила на ней воду, налила кипяток в кружки. Когда Таня привстала, перед ее глазами появилось пульсирующее черное пятно. Она заморгала, потрясла головой, но пятно разрослось и, как штора при затемнении, полностью закрыло свет.
— Я ослепла! Ничего не вижу!
— Сейчас, Танечка, сейчас, у меня тоже так бывало, — мама, стараясь казаться спокойной, вложила девочке в ладонь теплую кружку. — Вот, попей…
Но ее голос и руки дрожали.
— Доченька, вот нам никак нельзя… Умоляю тебя. Ты продержись еще немного. Я теперь при больнице, мы обязательно спасемся.
Сладкий чай вернул девочке зрение. И от радости, что в комнате тепло, а она снова видит мир, маму и Рыжика, Таня вдруг ляпнула, что хочет какао с молоком. Ей сразу же стало стыдно, потому что мама, сидя за столом, в отчаянии закрыла свое лицо ладонями.
В прихожей хлопнула дверь — это Рая вернулась с работы. Других соседей у Смирновых не осталось. Мама поднялась, нерешительно постояла посреди комнаты, словно собираясь с мыслями, и вдруг вышла к Рае.
Таня слушала их разговор, не веря своим ушам: ее гордая мама просила Раю помочь продуктами, хотя бы чем-нибудь! Мама клялась, что все скоро вернет, потому что на работу устроилась.
И вот что она получила в ответ:
— Я сама голодаю. Хожу еле-еле.
У Тани даже не было сил рассмеяться, что эта румяная, с толстыми щеками женщина притворяется дистрофиком. Только вчера она видела Раю на улице — в новой шубке, с муфтой из длинных хвостов чернобурки, соседка кокетливо вышагивала под руку с мужчиной.
Неожиданно голос Раи зазвучал деловито.
— Портативный патефон есть? Шелковые чулки? Пластинки с любовными песнями? Крепдешин синий на платье или шифон с цветами? — она спрашивала, как у прилавка в магазине, будто мама была продавщицей. — Еще меня интересуют ваши золотые часики. И модельные туфли на каблуке. Я видела у вас раньше.
Но ее интерес, едва появившись, исчез. У бывшей модницы мамы не осталось ничего, кроме старого пальто, телогрейки, ватных штанов, свитера и двух старых кофт, в которых она ходила каждый день. Вся хорошая одежда и вещи давно были отданы толкучке.
— Ну взяли бы тогда и кота своего съели что ли… — равнодушно посоветовала Рая, направляясь к двери. Таня услышала ее уверенные шаги.
И вдруг — визг и грохот, что-то упало, покатилось по полу.
— Ах ты, паршивец! — завопила Рая.
В комнату влетел Рыжик. Похоже, он только что сильно расстроил соседку. Что случилось? Таня вышла в коридор.
Там на полу валялась банка сгущенки. Рая цепко подобрала ее и поползла к Обиженному Сундуку. За него закатилась еще одна банка. Соседке трудно было ползать в шубе, вдобавок у нее на шее болталась огромная муфта. Похоже, ворованные банки выпали именно из этой муфты, когда Рыжик бросился Райке под ноги.
Выпрямившись, Рая закричала сквозь одышку:
— Ну и что смотрите? Ох, какие мы тут честные, порядочные! Воспитывали меня! И где же теперь эта барыня, что нос передо мной задирала? Где троцкистка эта ваша, Манана? А нету никого! Вы все тут мертвые!
Наглые круглые глаза соседки не моргали. Злые слова вылетали из ее маленького рта, как рой шершней из гнезда. Каждое больно жалило.
— Слабаки, даже кота убить не можете. Но скоро, скоро съедите своего Рыжика! И все равно в сарае окажетесь, дистрофики несчастные! А я жить буду.
Соседки Смирновых до сих пор не были похоронены. Манана, тетя Шура, Ксения Кирилловна лежали в мерзлом сарае вместе с другими покойниками двора, молодыми, старыми, совсем юными. Там была и женщина с третьего этажа со своим маленьким первенцем. И герой войны дядя Митя. И близнецы, которые в мирное время слушали рассказы инвалида, с уважением трогая его деревянный протез.