Ольга Батлер – Последний Кот в сапогах.Повесть о дружбе и спасении в блокадном городе (страница 24)

Раскрыв бумажный сверток, тетка показала Тане котлеты из красного мяса с желтыми жиринками.

— Подмерзши маленько. А так свеженьки!

— Нет, замотала головой Таня. Не надо. Она знала, что на рынке ни в коем случае нельзя брать мясо. Покупателям подсовывают страшное.

— Доча, — тетка заговорщицки подманила девочку поближе и зашептала ей прямо в лицо. — У меня для тебя куколка есть, загранична.

Торговка даже подробности не сообщила, да они и не понадобились, потому что Таня давно ждала этого чуда, необыкновенная иностранная кукла жила в ее мечтах. Она видела такую у одноклассницы и верила, что однажды тоже станет хозяйкой похожей красавицы с фарфоровой головой, с личиком, как у живой девочки. С приданым: шапочками, зимней и летней одеждой, лифчиками, чулками на резинках. И с фарфоровым сервизиком.

— Шагает эта куколка со своим рукам, со своим ногам…

И сразу стало неважно, что и глаза у тетки были мутные, и дыхание зловонное, и вся она выглядела как-то сомнительно.

— В дому-то кто есть у тебя? Батька будет?

Торговка спросила адрес, и Таня, как под гипнозом, подробно ей все рассказала. Даже то, что соседей не осталось и что мама подолгу дежурит в больнице.

— Руки-ноги у тебя по соломине, а щечки — сладки румянки. Во, как быват! — довольная их разговором женщина потеребила Танино лицо. — Жди меня, доча, и никому не говори. Приду к тебе с куколкой…

Через несколько дней мама сказала, что пропал Игнат Никандрович. Ушел за валенками на рынок и не вернулся. Наконец Таня поняла, что за ней охотятся людоеды. Но как признаться маме? Ведь сама выболтала им адрес и все остальное.

Входная дверь теперь была все время на замке, хотя раньше ее не запирали. Люди жили с незапертыми дверями, потому что жулики по квартирам не ходили, они грабили на улице.

Страх… Он, скрипя полом, подкрадывался из темных углов, скользил по стене расплывчатой женской тенью, топотал сапогами по лестнице, подглядывал за Таней в замочную скважину. Поговорить ей было не с кем. Чтобы не скучать, девочка рассказывала сказки своему коту.

Она рисовала Колиными красками и при свете дня, и при слабом огоньке коптилки. Рыжик сидел тут же на столе и наблюдал, как на бумаге появляются сказочная страна, кот в сапогах.

— Посмотри, это ты, — говорила ему Таня.

Картинки оживали в ее мечтах: Рыжик в шлеме летал на самолете — он вел бой с фашистами. Теперь Букой были не только крысы, но и все плохие люди.

Рисование успокаивало Таню. Склоняясь над своими акварелями, она радовалась, что у нее получается все лучше. Коля словно стоял за спиной и давал советы, как водить кисточкой. Она вспоминала его слова о том, что художники делают мир красивее.

Таня нарисовала ворота, которые открывались в прекрасную страну. На пути в нее разинула свою черную пасть бездна. Плохим: людоедам, воровке с бриллиантами, хохочущему фашисту, бандитам, которые отнимают хлебные карточки, — туда не было хода. Сам Кот в сапогах стоял у ворот со шпагой и не пускал их, потерявших свои души. Тяжеловатыми для облаков оказались эти плохие люди. А перед хорошими он раскланивался, как церемониймейстер на балу: снимая шляпу и галантно выставляя вперед лапу в сапоге. И приглашал их пройти через сияющие ворота. Девочка с котом прыгали по облакам, летели на них. И другие хорошие люди летели рядом, потому что добрая душа делает тебя легким. Как воздушный шарик, она поднимает тебя в голубую высь.

Людоеды появились, когда Таня почти перестала бояться. Она надеялась, что дверь в прихожую не так легко открыть. Но они быстро проникли в квартиру и пошли по коридору, разыскивая девочку. Их шаги стихли возле комнаты Смирновых.

— Отсюда печкой тянет, — сказал мужской голос.

Дверь затряслась от толчков.

— Заперто.

— Доча, открой, я тебе куклу принесла!

В женском голосе Таня узнала тетку с рынка.

— Ай, хороша бобка! С голубыми глазьями, — сладко запела людоедка.

— Может, нету ее там? — спросил мужской голос.

— Да здеси она! Я чую.

Один из них шумно задышал рядом с замочной скважиной, и Таня почти ощутила смрад людоедского дыхания.

— Ключ с той стороны оказалси, — сказала тетка сообщнику.

Снова послышались сопение и возня… Людоеды попытались что-то воткнуть в скважину, чтобы освободить ее от ключа. Они были сильными. Ключ задергался в Таниных руках. У нее пальцы побелели от напряжения, но она не уступала.

— Крепко держит девка!

— Дай-ка, я попробую.

Дверь вздрогнула от сильного удара.

— Нет, — остановился мужик. — Так шума много будет.

В щели появилось лезвие топора. Таня смотрела на него, беззвучно плача. Она все еще удерживала ключ в скважине, словно в нем было ее спасение. А людоеды тем временем отжимали замок. Когда язычок сдвинулся, девочка перебежала от двери к окну.

Нет, она не успеет спрыгнуть с балкона ее убийцы уже вошли в комнату.

— Доча, только не кричи.

Таня и не смогла бы, она оцепенела от страха. Но шум все равно начался.

— У-у-у!

На голову мордатому мужику упала рыжая молния. Это Рыжик, который все время тихо сидел на полке над вешалкой, содрал с людоеда шапку, принялся бешено рвать когтями его лицо. Взвыв, мужик схватился за глаза. Людоедка прыгала вокруг с топором. Она все примерялась, но никак не могла ударить кота — боялась зарубить своего напарника.

В комнате неожиданно возник военный с вещмешком, Таня не сразу узнала отца. За ним, услышав крики, поднялся дворник Аким. Он громко засвистел в свой свисток, вызывая патрульных. Людоедов расстреляли в тот же день.

Отправляясь в Ленинград, отец собирался сначала на 1б-ю линию, чтобы передать посылку семье своего товарища, а потом уже — домой. 1б-я была по пути, но он неожиданно поменял планы. И все из-за истории, которая случилась с ним в тот день на Дороге жизни[19].

Перед этим папа не спал две ночи подряд. Он задремал, сидя в грузовике рядом с шофером. Дорога жизни на льду Ладоги, по которой везли продукты в осажденный Ленинград и вывозили блокадников, обещала жизнь и порой отнимала ее. Грузовики попадали под обстрелы, проваливались под лед вместе с грузами и людьми.

Полуторка, на которой ехал папа, была неожиданно остановлена регулировщиком. «Впереди большая полынья от снаряда. Вон там надо взять немного правее, — сказал регулировщик водителю и вдруг ни с того ни с сего обратился к Таниному отцу. — Вы поторопитесь домой. А то кот там один не справится».

Папа так устал, что не удивился словам незнакомца, хотя удивляться было чему. Ладно, дом сохранился у многих, но какой шанс был отыскать в Ленинграде живого кота?

В периоды навигации она проходила по воде, зимой — по льду и связывала блокадный Ленинград со страной.

Тяжело груженая полуторка поехала дальше. Огни ее фар прорезали мглу, высвечивая летевшие во все стороны снежинки. Отцу показалось, что он лишь на минуту прикрыл глаза, и тут его отбросило к дверце. Это шофер резко вывернул руль, в последний момент разглядев сквозь треснувшее лобовое стекло черную полынью.

— Ты держи свою дверь слегка приоткрытой, — посоветовал он папе. — Если что, выпрыгнуть успеешь. Грузовики в момент проваливаются. Вот едет машина — и сразу нет ее! Только фары светят из-под воды, пока не погаснут…

— Нас же предупреждал регулировщик про эту полынью, — удивился отец. Но шофер ответил, что они ни с кем не разговаривали.

Отец принялся спорить — как это ни с кем не разговаривали? Он очень хорошо рассмотрел того регулировщика: добрые глаза, пар изо рта, ушанка, туго завязанная узелком у подбородка, мерцающий фонарь в руке.

Измученный водитель впервые рассмеялся и сказал, не отрывая взгляда от дороги:

— Да тебе, браток, сон приснился. Ведь ты спал все время. На этой трассе нам не то что останавливаться, тормозить запрещено! Под угрозой расстрела. Даже если рядом машина с людьми будет тонуть, я обязан двигаться дальше…

Папа привез с собой буханку хлеба, банку тушенки, мешочек сушеной рыбы, несколько кусков сахара и леденцы. Мама и Таня накрыли на стол. Давно на нем не было такого угощения и не стояли три кружки сразу. Смирновы уселись рядышком, как в прежние времена. Таня с одной стороны прижалась к папе, мама — с другой. И Рыжик время от времени подходил к хозяину, чтобы потереться о его ноги. Но отец быстро заметил перемену в коте.

— Рыжик Петрович, ты что такой суровый стал? — спросил он. — Не ласкаешься, как прежде. Не урчишь и не мурлычешь подолгу. Забыл меня?

— Он теперь все время такой, — ответила за кота Таня. — Это война его изменила.

— Все вокруг изменились, — грустно подтвердила мама. — А может, просто стали самими собой.

— Думаю, что лучше стали. Вот я до войны столько хороших людей не встречал. Вы не представляете, какие у меня в роте товарищи!

— Петя… — мама осторожно потрогала папин лоб. — У тебя шрам. Это ранение? Ты нам ничего о нем не писал.

— Ты еще не все мои шрамы видела, — отец засмеялся и махнул рукой. — Да задело слегка. Три дня в лазарете, это не считается. У каждого такие царапины. Наверное, Танечкин «секретик» меня бережет.

Папа хлопнул себя по груди.

— Он все время с тобой? — обрадовалась Таня.

— Конечно. Что ты там такое наколдовала, доченька?

Девочка хитро улыбнулась.