Ольга Батлер – Последний Кот в сапогах.Повесть о дружбе и спасении в блокадном городе (страница 25)

— Не скажу. На то и секрет.

На ночь Таню положили к печке. Впервые за долгое время она пошла в постель без Рыжика. Кот улегся рядом с хозяином. Родители решили, что дочь уже спит, и говорили шепотом. Им много чем надо было поделиться друг с другом.

Папа рассказал маме про то, как стоял недавно над телом немецкого офицера. Немец выглядел холеным, будто в театр собрался. Отец рассматривал его чистую отглаженную форму, золотое пенсне, отполированные ногти, замшевую перчатку на руке и думал: «По сравнению с ним я такой грязный, оборванный. И я убил его».

А мама рассказала про свою новую работу в больнице, про то, как борется за жизнь — Танину, свою, других людей.

— Сам посуди, — прошептала она, — один килограмм хлеба официально стоит рубль девяносто. А на рынке он четыреста рублей. Даже дуранда триста рублей за килограмм.

— У вас тяжелее, чем у нас на фронте, — с горечью заметил отец.

Она ему ответила, что в этом виноваты не только немцы. И стала ругать руководство: не предусмотрели, не подготовились, не смогли организовать, не говорят правду, дают разгуляться спекулянтам и жуликам. И еще мама рассказала папе про Раю.

— Говоришь, она Манану троцкистской назвала? Подожди-ка… — задумчиво проговорил отец, и Таня представила, как он сейчас хмурится в темноте. — Про ту шутку о Троцком у Татоевых одни мы знали. Райка не могла знать, что их за нее арестовали… Если только она этот донос и не написала.

— Вот и я о том же. Она стукачка. Все время подслушивала под дверями. А Манана думала, что это Майя по глупости про отца с матерью в школе наболтала. Господи, Петенька, ведь никого из них уже нет на свете!

Мама всхлипнула.

— Сейчас нам немного полегче, но до сих пор иногда кажется, что больше не справлюсь, терпения не хватит, — она пожаловалась папе тонким голосом, словно маленькая девочка.

Слушая ее плач, Таня тоже тихонько вытирала слезы. Ведь это ради нее мама притворялась сильной. А она, неблагодарная дочь, приставала к ней с жалобами и капризами.

— Не хочу даже думать, что было бы, если б ты не приехал сегодня.

— Ну, Линечка, ну хватит… — ласково успокаивал ее отец. — Это уже позади… Если б не Рыжий… Вот геройский кот! Он этих уродов остановил, и это были самые важные минуты…

— И если б тебе тот вещий сон не приснился, — напомнила мама.

— Коммунистам вещие сны не снятся. Я в сказки не верю… Так как всему на свете можно найти рациональное объяснение. Хм…

— Но что же это тогда было?

— Действительно… Что это было? — переспросил то ли ее, то ли себя отец, и стало ясно, что регулировщик не выходит у него из головы.

— Я тебе еще хочу кое-что сказать, — прошептала мама. — За то, что мы живы до сих пор… за это Рыжика надо благодарить.

После ее рассказа о принесенных котом мышах и крысах в комнате стало совсем тихо. Отец подозрительно долго молчал, а потом произнес сдавленным голосом, словно борясь с комком в горле:

— Вот это новости. Оказался наш котяра крысоловом… Рыжик Петрович. Да ты настоящий мужик. У тебя некоторые люди могли бы поучиться. Спасибо тебе, дорогой.

В ответ раздалось еле слышное:

— Мя-а…

— На следующий день папа уехал обратно на фронт. Я шла за водой, когда увидела на улице убитого осколком морского офицера. Он замер на коленях в своей черной шинели: карие глаза смотрели куда-то вдаль, растопыренные пальцы лежали на коленях. Ушанка валялась рядом в снегу, и его волосы развевал ветер. Мы уже привыкли проходить мимо мертвых не останавливаясь. Но перед этим офицером собралась маленькая толпа.

Люди стояли в торжественном молчании, словно отдавая последнюю честь. Этот сильный красивый человек погиб ради нас. Даже убитый, он не казался побежденным. Я заметила, что у него такие же каштановые волосы, как у моего папы, и сразу взмолилась: «Пусть папочка вернется живым!»

Отец погиб летом 1943-го. Нам сообщили, что он пропал без вести. А я не поверила. Даже после Победы сидела с его счетами, двигала костяшки, гладила их. И мечтала, как скажу ему: «Смотри, мы твои счеты не сожгли в буржуйке, сберегли для тебя, папа». Представляла, как будем снова вместе слушать мамины вальсы и играть с Рыжиком. Я до сих пор не знаю, где отец лежит. Он погиб в лесах на Синявинских высотах.

— А что за «секретик» ты ему дала?

— На той бумажке было написано «Приказ. Дан Петру Николаевичу Смирнову, что пулям и снарядам запрещается в него попадать. Сроком на год».

— Эх… Зачем же ты написала «на год»?

— Когда папа уходил на войну, все были уверены, что она продлится несколько месяцев. Кто ж знал, что она будет такой долгой. Ни мы, ни немцы этого не ожидали. Недооценили противника.

Мамина больница находилась на Петроградке. Таня помнила этот маршрут: мимо линий, к мосту и через реку. Она шагала здесь в довоенные времена вместе с Майей и уставшим Сергеем Ивановичем после той поездки на Бармалееву улицу. Неудачная была поездка, зато время счастливое.

А сейчас они с мамой шли в обратную сторону. Таня смотрела на белые деревья, застывшие дома, вмерзшие в лед корабли. Город превратился в картинку — нереальную, величественную, холодную.

Черный Ангел Пустые Руки по-прежнему стоял на куполе церкви. Сбылся тот ужас, который Таня почувствовала, глядя на него год назад. Но в этот раз ангел не показался ей страшным. Лишенный своего креста, не в силах бороться со злом, он грустно смотрел сверху на таких же несчастных людей. И почему Сергей Иванович назвал его некрасивым? Наверное, хотел сказать несчастный, просто слово не нашел.

Вместо трамваев по мосту ползла темная вереница санок с водой или с покойниками. Пешеходы опасливо переставляли ноги на заледеневших колеях. Таня и мама поддерживали друг друга, чтобы не упасть. Другого пути не было. Тот, кто хотел перейти через реку, не мог избежать Тучкова моста.

— Умерших к нам на кладбище везут. Здесь каждый день похоронная процессия, — сказала мама. Вот через что она проходила по пути в больницу и обратно. — На Смоленском теперь братские могилы.

Кладбище так и не стало общественным садом. Часовню тоже не снесли.

Навстречу им двигалась по мосту высокая сгорбленная старуха. Она тащила санки с привязанным к ним мертвым телом. Оно не было запеленуто, как другие, в простыню или одеяло. Тане вдруг показалось, что губы покойника шевелятся.

— Посмотрите, да он жив!

Старуха не удивилась. Сухими воспаленными глазами она взглянула на девочку, потом на своего живого мертвеца.

— Это мой Володенька. Четыре года вместе прожили. Хорошо, что детей не успели родить, сирот маленьких. Мы оба на кладбище едем. Я там тоже останусь, обратно мне не дойти. Посижу рядом с ним и замерзну потихоньку. Не хочу, чтоб мы дома непохороненными лежали.

Из-под ее платка выбилась русая, совсем не седая прядь, и она машинально, но при том очень по-девичьи поправила ее. Старуха оказалась молодой женщиной.

— А я думала, она дряхлая, как Ксения Кирилловна, — призналась Таня, когда они с мамой отошли подальше.

Она не хотела, чтобы ее слова долетели до женщины. И вдруг поняла, что женщине совершенно все равно. Сердце девочки сжалось от горя: так не должно быть. Ведь эти несчастные, они оба еще живы!

— До того случая я была уверена, что научилась быть равнодушной к смерти. Но мост живых мертвецов снился мне и после войны — я с криком вскакивала на постели. И даже сейчас стараюсь не ходить туда. Но, может, соберусь все-таки на ангела посмотреть. Недавно поставили копию того прежнего, только он теперь светлый и с крестом в руках…

Вход в больницу был свободный. Маму позвал доктор, и Таня дожидалась ее, отогреваясь в теплом коридоре. Там топились печки. В палатах печек не оказалось, поэтому их двери были широко раскрыты. Таня заглянула в одну: больные лежали в шапках. Они выжидательно посмотрели на девочку из-под этих шапок своими огромными глазами.

В палатах было тихо, движение и шум происходили только в коридоре. Пожилая нянечка медленно шагала с грудой одеял. Не справившись, она уронила одно. Таня помогла его поднять. Мимо две санитарки несли носилки с больной женщиной.

— Девочка, раненого вон в той палате надо покормить. У него рук нет. А то остынет, пока я тут, — попросила Таню одна из них. — Справишься?

Таня никого в жизни не кормила, кроме своей куклы. И вдруг такая ответственность. Она осторожно, чтобы не пролить ни капли, черпала суп и подносила ложку к губам безрукого белобрысого парня. Он ел молча, глаза его были полны благодарности. Кормить раненого оказалось не так уж трудно.

— Молодец, справилась! — похвалила ее вернувшаяся санитарка.

Так Таня начала работать. Она ухаживала за больными, приносила, выносила, кормила, убирала, утешала, писала под диктовку письма и даже пела песни и читала стихи. Эх, жалко, что Майки не было рядом, она бы здесь развернулась.

В коридоре стояло пианино. Оно было старое, слегка расстроенное. Таня наигрывала на нем свои школьные пьески. Ее хвалили и простодушно просили исполнить что-нибудь такое, чтобы душа развернулась.

— Да что я… Вот моя мама играет!

Мама в конце концов уступила просьбам больных и докторов. Волнуясь, как перед настоящим концертом, она долго устраивалась у пианино. Пробовала его негромкими аккордами. А может, это она пальцы свои проверяла, не утратили ли они силу и гибкость.