Ольга Батлер – Последний Кот в сапогах.Повесть о дружбе и спасении в блокадном городе (страница 20)
Ксения Кирилловна и тетя Шура, не сговариваясь, дадут Манане по плитке столярного клея. Танина мама принесет стаканчик пшена.
Спасительный круг замкнут заводские товарищи дяди Георгия. Они пойдут к начальству, и случится чудо: Татоевы получат часть положенного им хлеба.
Именно после этого случая Таня поверила на всю жизнь, что добра на свете больше, чем зла. Просто добрые люди скромны. Живут себе, работают, никому не пакостят. Они становятся заметными, когда нужна их помощь.
Приближался Новый год. Майка решила украсить комнату, чтобы порадовать Сергея Ивановича. Он в последнее время был грустным. Тихо сидел, перевязанный крест-накрест бабушкиным платком, не баловался и больше не приставал с вопросами.
Мальчик стал помогать девочкам делать гирлянды. Таня и Майя привязывали к веревочкам разноцветные бумажки, неровно нарезанные ослабевшими руками Сергея Ивановича.
— Это я вам карточки режу, — монотонно повторял он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Когда пойдете с ними в булочную, вам дадут много хлеба и булок.
Из короба с елочными игрушками торчал свернутый рулоном прошлогодний плакатик — поздравление с наступающим 1941 годом: собачка, лошадка, Дедушка Мороз. Сразу вспомнился веселый «Карамболь», который они играли в прихожей. Так дружно все мечтали тогда о будущем.
А на самом дне коробки их поджидал настоящий новогодний сюрприз — пять забытых всеми конфет. Они висели на елке в прошлом году. В одной обертке, правда, оказался белый сухарик. Ровно год назад Сергей Иванович тайком съел конфету и, чтобы скрыть свое преступление, завернул в фантик кусочек булки.
Школьные занятия прекратились, но детей опять позвали в школу — отпраздновать Новый год. Это было странно, ведь ни у кого не осталось сил на хороводы и танцы. Но их обещали там накормить. «Помни о брате», — сказала Майке бабушка и сунула ей в руки пустую банку.
В сумеречном школьном зале стояла наряженная елка без огней. Школьники уселись вдоль стен. Они послушали новогоднее стихотворение, его прочитала учительница. Оно было про хитрых зайчат, которые обманули волка, притворившись игрушками на елке.
— Может быть, кто-то из вас хочет тоже почитать стихи? — предложила Людмила Михайловна.
На прошлогодней елке желающих нашлось немало, но что сравнивать праздники. Сегодняшний был жалкой тенью предыдущих.
— Никто… Ладно. Желаете еще что-то послушать?
Она приготовилась продолжить чтение:
— Посмелее, ребята! Ваш выбор.
Но дети не откликались. Лишь один мальчик робко поднял руку.
— Вот один молодец нашелся! — одобрительно сказала Людмила Михайловна. — Что ты хочешь предложить?
— А когда нас угощать будут? — спросил он.
Голодная после праздничного обеда Майка осторожно шла по улице. Она прижимала руки к груди, и сразу было видно, что у нее за пазухой спрятана большая ценность. Она несла под пальто баночку с супом, в которую тайком добавила еще макароны и котлетку. Майка и без слов Мананы не забыла бы о Сергее Ивановиче. Пусть эта еда будет подарком для него.
Таня в канун Нового года тоже приготовила сюрприз для своей мамы. Мама пришла домой и увидела празднично накрытый стол. В вазе стоял букет из трех еловых веток, на одной висел серебристый дирижабль с красной звездой, к двум другим были прищеплены зайчик, белка и Снегурочка.
На тарелках лежали золотистые пирожки, сыр и нарезанная розовая колбаса с квадратиками белого жира. И это было еще не все. Рядом красовался десерт: высокий шоколадный торт, фрукты в вазе и ягоды на тарелочке. Особенно хороши были ярко-красные клубничины.
Все это изобилие освещали коптилка и коротенький свечной огарок, который Тане подарила Майка.
— Как уютно! Доченька, откуда ты взяла еловые ветки? — удивилась мама.
Она сняла капор, повесила на крючок свою сумку, близоруко сощурилась, рассматривая Танино угощение, и вдруг, покачнувшись, схватилась за спинку стула. Рыжик, который только что устроился на этом стуле, испуганно слетел вниз.
— Тебе нехорошо? — испугалась за нее Таня.
Да, маме стало нехорошо. Можно было и не спрашивать.
— Воды налить?
— Не надо, — ответила мама. — Таня, я тебя очень прошу, сейчас же убери эти рисунки со стола.
Ее голос звучал обиженно.
— Неужели ты думала, что нам совершенно нечем отпраздновать?
В самый канун Нового года вместо нарисованной еды на столе появилась настоящая. На тарелках лежали аккуратно нарезанные кусочки хлеба и две лепешки из жмыха, в розетках — три ложечки засахарившегося варенья, на блюде — две горячих картошины, их испекла в печке мама. У вазы с еловыми ветками была поставлена папина фотография. А в буржуйке запылали сбереженные к празднику доски и поленья. В комнате стало почти тепло.
За столом мама рассказала Тане о своем походе в театр. Она давно там не была. Все прошло замечательно. Артисты очень старались. Они дрожали от холода в своих театральных костюмах и легких платьях. И хор держался за какие-то деревянные подпорки, чтобы не упасть. Но они танцевали и пели. И оркестр играл, хотя тоже мерз. Только барабанщик согревался, ударяя по своим барабанам. Они все такие молодцы!
— Может, и ты сыграешь сегодня? — спросила Таня. — Ведь уже полгода к клавишам не прикасалась.
Мама посмотрела на свои огрубевшие руки.
— Нет, не хочу… Ох, уже полночь! С Новым годом, доченька! И давай папу поздравим, — она улыбнулась папиному портрету. — Пусть сбудется главное, о чем мечтаем… Надеюсь, справимся как-нибудь все вместе, всей страной.
Эта новогодняя ночь стала первой блокадной ночью, которая прошла спокойно, без бомбежек и обстрелов.
Из воспоминаний девочки, записанных воспитателем приемника. Л. Раскин. Дети великого города. Ленинградские дети в дни Отечественной войны
— Петенька, дальше еще тяжелее.
— Ничего. Я не маленький.
Петя не ожидал, что заданный от скуки вопрос приведет к такому разговору. Но теперь он не имел права останавливать бабушку. Что-то подсказывало мальчику — этот рассказ важен не столько для нее, сколько для него. Она словно доверила внуку «секретик», который ему придется всю жизнь носить у сердца.
— Вообще-то я тогда была твоей ровесницей… Ну что ж. Слушай.
За механическую брошку Ксении Кирилловны мама выручила две буханки, и это было большой удачей, потому что никто на толкучке сначала не хотел брать французское украшение. Большинство покупателей совсем не интересовала красота, будь в ней хоть сотня бриллиантовых тычинок.
Дядя Саша и тетя Шура отвозили на рынок картины в массивных рамах, бронзовые статуэтки. Вернулись с ними же, едва дотащив до дома. Добрый дядя Саша вдруг стал кричать на свою жену, что она ворует у него еду, чтоб побольше дать Коле. А потом Таня увидела его плачущим. Не совладав с собой, он съел весь хлеб, который был получен на семью, и горько переживал свое предательство.
Раньше дядя Саша казался сильнее своих женщин, потому что выглядел представительным. Это было внешнее, оно исчезло вместе с его тучностью. Перед смертью он жаловался, что ему больно дышать от голода, и просил пюре с котлеткой. Тетя Шура положила ему в рот кусочек дуранды. Она отвезла мужа на кладбище и вскоре ей пришлось повторить этот печальный путь.
— Коля умер. Приходите, попрощайтесь с ним, — сказала тетя Шура девочкам.
Она и Ксения Кирилловна сидели над Колей. Прежде они избегали быть близко к друг другу. Всегда располагались так, чтобы между ними находился кто-нибудь или стояло что-нибудь вроде пустого стула.
— Ну, вот и оборвался славный род Богдановичей, — со вздохом произнесла Ксения Кирилловна. — И еще я хочу кое-что сказать, то есть попросить.
Ее дребезжащий голосок зазвучал торжественно.
— Шура, милая, вы простите меня, пожалуйста! Я была несправедлива, ревновала к вам Сашеньку, Коленьку…
— Не о ком нам больше ссориться, Ксения Кирилловна.
Обе женщины разговаривали, не глядя друг на друга. Они безотрывно смотрели на Колю, который примирил их своей смертью.
Коля оставил много рисунков. Он словно торопился сохранить память об этих жестоких зимних днях: вид из мутного окна на утопающий в снегу двор; сгорбленную фигуру женщины с санками на тропинке; стол, на котором огонек коптилки освещает ломоть хлеба и половинку луковицы; замотанную в шаль Ксению Кирилловну возле буржуйки.
— Таня, вон там… — тетя Шура показала на Колины краски, кисти, акварельную бумагу. — Он хотел, чтобы ты все забрала.
— И еще вот это вам.
Она вынула из папки и протянула девочкам два Колиных рисунка. Один, пламенеющий оранжевым — незаконченный портрет Тани с Рыжиком. А на другом рисунке была Майя. Коля изобразил ее именно такой, какой она запомнилась на крыше в тот вечер фашистского налета. На обороте была надпись «Девочка на фоне воздушной тревоги».
Тетя Шура отвезла Колю на Смоленское кладбище и почти сразу слегла.
— Скажите Акиму, чтобы отнес меня в сарайчик, — попросила она маму. — Заверните меня в чистую простыню. Она в шкафу на полке. Нитки и иголки, чтобы зашить, в жестяной банке из-под мыла. Когда сможете, отправьте моей сестре телеграмму: «Шура умерла».