Ольга Баскова – Самое справедливое убийство (страница 7)

– Подписку о невыезде, – покорно сказал Киселев, подавая ей листок.

– Мы с тобой и не сомневались: в убийстве Клемма Белозерова не расколется, – усмехнулся Константин, выслушав приятеля.

– Причем оправдания ее довольно логичны, – Павел вытер лоб. – Действительно, зачем она приходила к Марии Ивановне и звонила ей, если собиралась ее убить? Как ей удалось вызвать сердечную недостаточность при свидетелях?

– Да, это непросто доказать, – Скворцов подошел к окну. – Но ведь ты, как и я, уверен, что стоит покопать – и зацепки найдутся. Нужно обязательно поговорить с ее ассистентами: вдруг кто-то заметил на операции что-нибудь странное? – Он взглянул на часы. – С минуты на минуту подъедет Петька, он в НИИ орудует. Что ему удастся накопать?

Глава 11

Разговор с ассистентами Белозеровой взял на себя Скворцов. На следующий день после беседы с врачом он отправился в 10-ю городскую больницу, в гинекологическое отделение, довольно быстро отыскав там нужных ему людей. Доктор Александра Николаевна Замшина оказалась симпатичной женщиной лет тридцати пяти. Она охотно отвечала на вопросы оперативника.

– Разумеется, я хорошо помню эту операцию, – сказала она. – Еще бы! Увидеть вживую знаменитость нашего города! Жаль, что все так получилось.

– А кто в этом виноват? – поинтересовался Константин.

– Ее больное сердце, – вздохнула Замшина. – Ну почему Мария Ивановна скрывала болезнь? Предупреди она о ней – трагического конца можно было бы избежать.

– А могла ли Клемма не знать о своей болезни? – высказал мысль оперативник.

– Такую сердечную недостаточность, от которой умирают на столе, трудно в течение всей жизни никак не ощущать, – пожала плечами врач.

– Если все так, как вы говорите, Мария Ивановна должна была хоть раз обратиться с жалобами на сердце, – предположил Константин.

– Конечно, – кивнула женщина.

– И это должно было быть зафиксировано в ее медкарте, – констатировал он.

– Безусловно.

– И перед операцией ей делали электрокардиограмму, – продолжал Скворцов.

– Разумеется. – В голубых глазах врача читалось недоумение: Александра Николаевна поняла, куда клонит ее собеседник.

– Как же вы можете все это объяснить?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Я просто ассистент, и в мои обязанности входила помощь при операции. Перед ее началом Анна Петровна дала краткий отчет о диагнозе больной и состоянии ее здоровья, но ни словом ни обмолвилась о сердце.

– Во время операции Белозерова все делала правильно? – Скворцов пристально посмотрел в глаза собеседницы.

– Конечно, – уверенно ответила та. – А почему вы спрашиваете?

– Видите ли, подруга Клемма утверждает, что академик никогда не жаловалась на сердце. Может быть, произошла ошибка?

Александра Николаевна зарделась от негодования:

– Скажете тоже... Да мы с нее пылинки сдували! Когда такое случилось, мы больше месяца в себя приходили! Я, например, до сих пор не могу себе этого простить, хотя понимаю, что ни в чем не виновата. Честно скажу: вашим людям здесь делать нечего.

То же самое Скворцов услышал и от молоденькой медсестры Полины.

– Такого исхода не ожидал никто, – объясняла девушка. – В принципе это рядовая операция, какие в больнице делают десять раз на дню.

На вопрос о действиях Белозеровой Константин также не услышал ничего нового.

– Анна Петровна, как всегда, действовала выше всяких похвал, – прокомментировала Краснова. – Когда снова выключился этот дурацкий свет и мы с Замшиной растерялись, Белозерова быстро привела нас в чувство.

– Во время операции погас свет? – удивился Скворцов.

Полина развела руками.

– Такое случилось только на операции Клемма? – Константин почувствовал, как вспотели ладони.

– Представьте себе, нет, – заметила девушка. – Недоразумения с электричеством начались в больнице примерно за неделю. Ни с того ни с сего выбивало пробки. Все пришли к выводу, что в городе давали большое напряжение. Кстати, Анна Петровна ужасно переживала по этому поводу, требовала вызвать квалифицированных специалистов, а не аварийку, которая открывала щиток, вставляла пробки на место и тут же уезжала, даже не пытаясь определить причину. Хорошо еще, наш охранник Егор тоже умел это делать. Потом обходились без их помощи. Егор сразу устранял неисправность. А мы все носили фонарики.

– А в конце концов, причина была определена? – поинтересовался Константин.

– Вроде нет, – пожала плечами Полина. – Когда главврач соизволил вызвать электриков, те ничего не обнаружили.

– Сколько дней после смерти Клемма продолжало выбивать пробки? – уточнил Скворцов.

– Ну, наверное, дня два, – наморщив лобик, ответила Полина.

– Понятно. – Оперативник перешел к другой теме. – Скажите, если больной умирает, сколько времени вы храните его медкарту?

– Это вы в нашем архиве узнайте, – посоветовала Краснова, – уж они вам точно скажут.

В архиве молодящаяся женщина неопределенного возраста ответила Константину, что карта Клемма будет храниться у них еще лет десять. Скворцов, тряся удостоверением, попросил даму разыскать документ, и та ленивой походкой направилась к огромным стеллажам.

– Ничего не понимаю, – послышался ее недовольный голос. – Сергеева-Клемма, вы говорите? В ячейке на С ее нет. И на К тоже.

– Посмотрите внимательно, пожалуйста. – Скворцов предвидел такой поворот событий, однако понимал, что карту по случайности или в спешке могли положить куда угодно.

Однако где угодно медкарты не было. Молодящаяся работница архива вызвала подкрепление в лице медсестер и санитарок, которые перерыли каждый сантиметр. Документ словно провалился сквозь землю.

– А вы хорошо помните, как вам ее приносили? – спросил Константин женщину.

– Когда она умерла? – осведомилась та.

– Полгода назад.

Дама облегченно вздохнула:

– Неудивительно, что я ничего не могу вам сказать. В то время я еще здесь не работала. Вам бы Зинаиду Терентьевну поспрашивать, вот кто трудился на этом месте тридцать лет и помнил каждую бумажку, только, к сожалению, вы не сможете этого сделать: она умерла практически одновременно с вашей пациенткой. Надо же, какое совпадение! Тоже от сердечной недостаточности.

Оперативник похолодел.

Глава 12

Сидя в ординаторской, Скворцов с удовольствием пил чай, которым его радушно угощала дежурившая в тот день Замшина, и слушал ее рассказ:

– Бабу Зину (все работники нашей больницы называли так Зинаиду Терентьевну Прошину) я знала очень хорошо. Некоторым она была как мать родная: скандал в семье, проблемы на работе – лучше слушателя и советчика не найти. Наша больница стала частью ее жизни. Терентьевна ведь не сразу в архив пошла, лет двадцать до этого работала медсестрой в процедурном кабинете. В общем, отдала данному заведению пятьдесят лет своей жизни. Такой грандиозный юбилей организовали, сам главный старался, чтобы ей понравилось. И не зря старался, понимал, такого работника попробуй поищи. Баба Зина архив как свои пять пальцев знала, каждую бумажку берегла. И умерла красиво – на любимой работе, как, впрочем, и мечтала.

– Вы хотите сказать, в вашей больнице? – прервал ее Константин.

– На своем рабочем месте, – уточнила врач. – Утром пришла как ни в чем не бывало, радостная, улыбающаяся, а после обеда к ней наш хирург Семкин спустился чайку попить и нашел ее лежащей на полу без признаков жизни. Терентьевну сразу в реанимацию. Уж можете представить, делали все возможное... Только все равно опоздали. Видимо, сердце схватило, голова закружилась, и бабушка наша сознание потеряла. Представляете, какой ужас? Зайди к ней кто-нибудь на полчаса раньше – и сегодня вы общались бы не с нашей мымрой (это мы так новую работницу архива зовем), а с Зинулей. И медкарта Сергеевой-Клемма, уверяю, лежала бы на своем месте.

– Прошина жаловалась на сердце? – спросил оперативник, подливая себе кипяток.

– Терентьевна ни на что не жаловалась, – вздохнула Александра Николаевна, – даже когда ей за семьдесят перевалило. Мы не знали, что и думать: то ли старушка действительно обладает завидным здоровьем, то ли имидж такой держит.

– У нее были родственники? – поинтересовался Скворцов.

– Дочь на Севере, но они в ссоре, – пояснила Замшина. – Зинаида рассказывала, как ее единственное чадо выскочило в восемнадцать лет за какого-то проходимца-лимитчика, который не на нее, а на квартиру поглядывал, и потребовало от матери прописать ненаглядного, чему, естественно, Терентьевна воспротивилась. Молодые стали снимать комнату, а через три месяца случилось то, чего боялась наша Зиночка: зятек дочку бросил. Правду сказать, Прошина даже порадовалась: мол, теперь ее единственная вернется к матери, найдет достойного человека. Но девочка оказалась гордой. К матери зашла только один раз: полностью забрать свои вещи, небрежно попрощаться и предупредить, что уезжает в неизвестном направлении. Она, видите ли, в своем неудачном браке винила бабу Зину и считала, что теперь найти счастье ей никто не помешает. Хлопнула дверью и затихла на двадцать лет. Терентьевна пыталась ее искать, переживала, мысли всякие в голову лезли. Через двадцать лет дочурка сама объявилась: на семидесятилетие телеграмму прислала с обратным адресом «Мурманск, проездом». Так до своей смерти Прошина о ней ничего и не знала.

Скворцов не надеялся на удачу, задавая следующий вопрос и уже предполагая ответ: