Ольга Баринова – Начать сначала (страница 5)

Она прошла мимо Лизхен в двух шагах. Та замерла, сжавшись в комочек, и даже дышать, кажется, перестала.

Повариха достала из шкафа бутыль, понюхала, отпила и поставила обратно. Потом повернулась к выходу.

- Развели беспорядок, - сказала она сама себе. – Управы на вас нет...

Она вышла, притворив дверь и вскоре из ее каморки возле кухни раздался храп.

Нина выдохнула. Лизхен закрыла глаза, беззвучно шевеля губами - видимо, молилась.

- Уходим, - прошептала Нина. - Быстро, пока еще кто-нибудь не пришел.

Они выскользнули из кухни, мешок с едой Лизхен прижимала к груди, как младенца.

Черный ход выходил во внутренний двор - туда, где была конюшня.

Лизхен толкнула дверь. Та не поддалась.

- Заперто, - прошептала она, паника снова поднималась в ее глазах.

Нина огляделась. Дверь была заперта на ключ - им ее никак не открыть. Но рядом, в низу стены, был лаз - для дворовых собак, как поняла Нина. Или для очень худых людей.

Она опустилась на четвереньки.

- За мной.

- Госпожа - прошептала Лизхен, - А если нас поймают? Она же... она нас убьет.

- Лиззи, ты хочешь остаться? - Нина взяла ее за плечи. - Хочешь получить завтра свои двенадцать плетей?

Лизхен побледнела, но мотнула головой.

- Тогда - за мной!

Нина протиснулась в лаз. Он был тесным и грязным, платье затрещало, но она пролезла.

Лизхен передала ей узелок с пожитками и пролезла следом.

Они оказались во дворе. Холодный ночной воздух ударил в лицо - и он был сладок, как свобода.

- Скорее, - сказала Нина.

И они побежали к конюшне.

Конюшня была темной и теплой, там пахло лошадьми, сеном и навозом. Конюх спал ну куче соломы в ближнем загоне и оглушительно храпел.

Беглянки постарались его осторожно обойти. Конюх - здоровенный мужик с рябым лицом - вдруг перестал храпеть. Рука его метнулась и вцепилась Лизхен в щиколотку.

- Ага, - прохрипел он спросонья. – Попалась, крыса!

Лизхен взвизгнула. Нина схватила первую попавшуюся скребницу для лошадей и со всей силы опустила на голову конюха.

Тот охнул, выпустил Лизхен и завалился обратно в сено.

Нина подбежала к стойлу, где стояла гнедая кобыла - та самая, которую она собиралась взять себе. Лизхен направилась к другой лошади - серой, с белым пятном на лбу.

- Тихо, тихо, - прошептала Нина, отодвигая засов.

Она уже взяла лошадь под уздцы, когда услышала сзади:

- Да что б вас всех!

Она обернулась.

В дверном проеме стояла Марта.

Управляющая раскраснелась от злости, ее свиные глазки горели от ярости.

- Ах ты, дрянь, - закричала она в темноту. - Дверь открыта, слуги не на местах… Распустились!

Она шагнула вперед.

Нина спряталась за бочкой с водой, крепко сжимая руку Лизхен.

Пока Марта отчитывала ничего не соображающего конюха, они тихонько, шаг за шагом, пробрались к черному входу конюшни, который выходил прямо в лес.

Перепуганные женщины добежали до ближайших деревьев и только тогда перевели дух. Холодный ветер ударил в лицо. Красная луна висела так низко, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой.

- Госпожа, - прошептала Лизхен. – Как же мы без лошадей?

- Ничего, пойдем через болота, там ближе, - сказала Нина, пробираясь сквозь заросли кустарника.

Ветки хлестали по лицу, луна мигала между стволами, где-то позади оставался замок - с его жестокостью, ложью и страхом.

Нина обернулась только раз.

Огни замка таяли во тьме.

- Прощай, дорогая матушка, - прошептала она. - Ты думаешь, что сломала меня. Но я вернусь. С деньгами и связями. И тогда ты вспомнишь каждую свою пощечину.

Она повернулась вперед и зашагала по тропе.

Верная Лизхен со скромным узелком пожитков шла за ней след в след.

Впереди был лес, болота и Гранфельд.

Они не заметили, как два внимательных глаза следили за ними.

ГЛАВА 5

Золотой зал трактира «Три единорога» сиял огнями.

Здесь пахло дорогими духами, жареным мясом и вином, которое стоило больше, чем месячное жалованье столичного писаря. На стенах - зеркала в тяжелых рамах, на полу - ковры, в углах - живые деревья в кадках. Любимое место столичной знати.

Барон Райнер фон Торн сидел в отдельной кабинке, за столом, заваленным серебряными тарелками. Ему было сорок два, и он был хорош собой той холодной, кукольной красотой, которая не требует усилий: светлые волосы до плеч, тонкие черты лица, серые глаза с вечной полуулыбкой пресыщения. Черный камзол сидел на нем идеально - работа лучшего портного столицы. Сапоги сияли. На пальце поблескивал перстень с рубином - подарок отца Нинель, сделанный в день свадьбы.

Напротив него сидела Элеонора фон Лансдорф.

Ей было двадцать три. Вьющиеся рыжие волосы падали на обнаженные плечи, зеленые глаза с поволокой, белоснежная кожа, и острая, хитрая улыбка. Она была младшей дочерью обедневшего графа, и ее единственным богатством были молодость, красота и умение нравиться.

- Дорогой, - промурлыкала она, отставляя бокал с золотистым вином. - Ты сегодня такой задумчивый. Что-то случилось?

Райнер отхлебнул вина и поморщился - кислое. Слуга уже бежал с новым кувшином, но Райнера раздражало само ожидание.

- Письмо от матушки, - сказал он, не глядя на Элеонору. - Нинель уехала в Грандфельд.

- В Грандфельд? - Элеонора притворно округлила глаза, хотя внутри все ликовало. – Что это за дыра?

- Не важно... Матушка пишет, что она решила удалиться в монастырь. Молиться о наследнике.

Элеонора едва не рассмеялась, но сдержалась. Вместо этого она склонила голову набок, изображая сочувствие.

- Бедняжка. Совсем отчаялась.

- Отчаялась или рехнулась - какая разница, - Райнер отмахнулся. - Главное, что матушка теперь будет меньше с ней мучиться.

Он не сказал Элеоноре главного: что вздохнул с облегчением, когда прочитал письмо. Три года жалоб, слез, упреков. Три года матушка Хелен терроризировала его рассказами о том, какая Нинель неумеха, дикарка и неблагодарная. Три года счетов за учителей - учитель этикета, учитель танцев, учитель музыки - ничего не помогало. Нинель оставалась прежней: забитой, и неловкой. Он стыдился ее.

- Ты рад? - спросила Элеонора, хотя ответ знала заранее.