Ольга Асташенкова – Человеческая стая (страница 28)

– Простите, можно войти? – пролепетала Поля.

– Она же тут была, – хмыкнул Даня, – я видел перед уроком.

– В туалет побежала, прижало от страха, что спросят, – Лина бросила классу насмешку над Полей, словно кость. И они дружно захохотали. Загомонили.

– Безотцовщину не научили, что все её грязные делишки надо делать на перемене! – Наташа поддержала подругу, и её шутку тоже встретил общий смех.

– Тихо! Вот в том и дело, что вы не на перемене, – приструнила их Валентина Григорьевна. – Иди на своё место, Поля!

Та скользнула тенью за свою парту, но ещё долго чувствовала уколы взглядов одноклассников, хотя все уже переключились на тему урока. Кто-то передал Поле листок с её сочинением. Валентина Григорьевна никогда не раздавала работы сама, как некоторые другие учителя, а пускала по рядам. Наверное, у неё был такой стиль, но вэшки считали, это потому, что она уже очень старая между партами ходить.

Зимний дневной свет, редкий для декабря, ярким потоком лился в окна кабинета литературы, и Поля невольно щурила глаза, внезапно уставшие. Что-то их резало целый урок и никак не проходило. То ли всеобщее пренебрежение, то ли красная тройка на листочке с сочинением рядом с её фамилией.

После звонка Поля нарочито долго складывала вещи в свой кожаный рюкзачок, чтобы никто не заподозрил, будто она специально задержалась в классе. Наконец все ушли, оставив Полю наедине с учительницей. Валентина Григорьевна сидела за столом и внимательно следила, чтобы седьмой «В» благополучно покинул кабинет.

– Слушаю тебя, – она устремила на Полю упрямый взгляд из-под изломанной домиком тонкой брови, старательно выщипанной и подведённой карандашом. Старушка старушкой, а литераторша всегда приходила при макияже, словно выучила эту науку с молодости. Поля не нашла в себе сил выдержать её взгляд и невольно опустила глаза.

– Почему три? – выронила она. Поля осталась стоять у своего места, сжимая в руках лист с сочинением.

– Сядь, – Валентина Григорьевна кивнула на первую парту крайнего ряда, придвинутую вплотную к её столу, и Поля поняла, что разговор будет долгим. Она послушалась, и теперь глаза ученицы оказались прямо напротив глаз учительницы. Валентина Григорьевна, эта уже почти изжившая свой век женщина, была единственным человеком, кто выслушивал Полю. Не высмеивал за ошибки. Ей, этой ссохшейся старости, словно уже не хотелось ничего для себя, но хотелось передать нечто важное молодости. И из всей параллели только Поля готова была впитывать знания. Но сейчас, привыкшая к особенному отношению, она так удивилась тройке, невиданной прежде, что осмелилась спорить с той, чьё мнение всегда принимала как должное.

– Потому что плохо слушаешь на уроках, – пояснила Валентина Григорьевна.

– Я хорошо слушаю, – возмутилась Поля. – Я знаю, что вы объясняли, могу хоть сейчас пересказать!

– Ну так почему же не пересказала?

– Я не согласна! Я пишу в сочинениях только то, что я думаю, – получилось с вызовом. Поля уже вскочила со стула, но вовремя опомнилась и снова села. И откуда взялись смелость и наглость бросать вызов учительнице?

– Пишешь, – кивнула Валентина Григорьевна. – А перед классом отстоишь свою позицию?

Поля снова опустила глаза. Она не справилась бы. Нет, и отвечая на уроках, Поля могла переговорить любого, но так открыта и искренна она бывала только в письменной речи. В сочинениях Поля не замечала границ, но не хотела бы говорить так при всех. И Валентина Григорьевна никогда не обсуждала с классом то, что поставило бы Полю в неудобное положение. Теперь же что-то изменилось.

– Та девочка, которая пишет сочинения, – взрослая, уверенная в себе личность, способная изучать окружающий мир, анализировать поступки людей и свои собственные. И нести за них ответственность, – учительница помолчала, растягивая мгновения. То ли с мыслями собиралась, то ли с силами, то ли обдумывала, стоит ли объяснять. И наконец продолжила мягким голосом, проникающим в самые глубины сознания. – Но это не ты, Поля. Ты сама не можешь ни отстоять своё мнение в споре, ни даже уверенно заявить о нём. А уж тем более жить в соответствии с убеждениями, изложенными в твоих работах. Ты не можешь отвечать за те слова, которые так легко и складно ложатся на бумагу. Как бы, девочка моя, это различие внешнего и внутреннего мира не довело тебя до беды.

Поля могла только растерянно моргать. Для Валентины Григорьевны раскусить её оказалось проще, чем гопнику – тугую семечку. Внутренний мир – мир книг, чужих и своих фантазий, бессмысленных робких мечтаний, так свойственных любой юности, – не имел ничего общего с действительностью. Поля давно – с самого детства – и безуспешно искала между ними связь, но всегда разочаровывалась: в реальности, в своём окружении, в современности. Книжные принцессы жили в замках, она – в хрущёвке, книжные девы носили шикарные платья, она – штанишки после Лены, не всегда джинсы; книжные мужчины вставали грудью на защиту друзей, а её без объяснений бросила Маша; книжные девушки влюблялись в книжных юношей, а те совершали ради их красоты славные подвиги. Поля же ощущала себя уродливой, и никто, решительно никто не любил её. Да и было ли место подвигу в жизни её одноклассников? Как теперь объяснить Валентине Григорьевне всё это? Да нужно ли выворачивать себя наизнанку из-за единственной тройки? Может ли обычная учительница, хоть и самая лучшая, понять всю глубину разочарования во внешнем мире? Но Валентина Григорьевна видела её насквозь. Цепкий взгляд старой женщины проникал в саму суть.

– Все эти книги, Поля, написаны о реальных людях, – она чуть лукаво улыбнулась. – Что ты думаешь, во времена, о которых писал Дюма, люди были лучше?

Поля даже не удивилась, откуда Старуха знает её литературные пристрастия последнего времени. А обдумывая эту ситуацию позже, пришла к выводу: начитанному человеку несложно понять, какой автор вкладывает в голову юного читателя те или иные мысли. Поля лишь кивнула в ответ на вопрос. Она вовсе не хотела выставлять напоказ своё разочарование внешним миром. Она собиралась скрыть, как ей невыносимо существовать в нём. Даже от самой себя.

– Такие же, – Валентина Григорьевна продолжала улыбаться, – я уже так давно на свете живу, столько классов выпустила, и все они одинаковы. Меняется обёртка десятилетий и веков, а люди те же.

Она говорила так, словно сама жила и во времена Дюма, и задолго до них.

– Меняется мода, материалы и политический строй, а теперь технический прогресс неотвратимо упрощает наш быт, но люди остаются прежними. Их недостатки те же.

– Я читала только про достоинства, – перебила учительницу Поля. Мысли об этом изводили её долгими ночами, не давая заснуть, отвлекали на уроках, останавливали посреди дороги по пути в школу, а теперь обрели неожиданного слушателя. – Кто из современных людей умеет дружить, любить, прощать? Кто ставит идею выше своего удобства? – Поля вдруг запнулась, девочке, говорившей так немного, в устной речи без предварительной подготовки оказалось сложно выразить глубину пропасти, отделявшей реальный мир от того, каким она хотела бы его видеть.

– Поля, есть жанр, – Валентина Григорьевна покачала головой. – Многие литературные направления подразумевают идеализацию одних понятий и обесценивание других. По закону жанра злодей уродлив, а герой красив. Он не знает ни страха, ни сомнений. Но в жизни героем может оказаться кто угодно. Даже самый невзрачный человек, от кого не ожидаешь, однажды возьмёт и совершит поступок, который будут прославлять писатели через века.

Поле почему-то представился Миша Багашевский. Она даже моргнула, желая отогнать это наваждение. Вот уж от кого не ожидаешь подвигов, вот кого не видишь героем. Поля украдкой примеряла подобные образы на некоторых мальчишек из класса, но о Мише она никогда не думала в этом ключе.

– Почему же тогда пишут так, как на самом деле не бывает? – спросила Поля.

– Людям нужны сказки. Поэтому писатели усиливают одни качества в своих героях и прячут другие. Но есть и такие, кто показывает мир со всеми его несовершенствами.

– Кто?

– Их мы будем изучать в старших классах. А сейчас, прежде чем написать мне вот это, – Валентина Григорьевна кивнула на листок, всё ещё зажатый в Полиных вспотевших пальцах, – прежде подумай, сможешь ли ты сама соответствовать той высокой планке, которую задаёшь вымышленным персонажам.

Из кабинета Поля вышла неспешно и ровно, считая каждый шаг, гулко отдававшийся в затылке. Она бушевала пламенем. Внутри. А тройка перестала её волновать.

Валентина Григорьевна пристыдила Полю, указала, что она заигралась. Та и правда улетала в размышлениях далеко за пределы действительности. Она не могла, не умела, да и не хотела отстаивать свои мысли перед теми, кто не мог понять. Перед теми, кто только и делал, что смеялся над ней.

Чуть Поля закрыла дверь класса литературы, как к ней подскочил Паша Яно́вич, загородил дорогу. Поля не заметила, откуда он взялся, но, видно, ошивался где-то перед кабинетом, поджидая её.

– Зачем у старухи задержалась? Что ей нашептала? – он грозно навис над ней, умело используя для устрашения высокий рост и широкие плечи.

– За этим, – Поля повертела листом с сочинением прямо перед носом одноклассника.