Ольга Артёмова – Тонкий лёд (страница 7)
Уязвленная тем, что подруга называет ее в лицо отсталым человеком – да еще при Никите! – Аля выпалила с излишней горячностью:
– Стихи будут писать и читать всегда! Пока есть люди!
– Но не такие! – отрезала Дарина.
Аля вздрогнула, будто налетела на бетонную стену, и закусила губу.
Вот уже неделю с мучительным напряжением Алина готовилась к непростому разговору. С таким же чувством она собирала себя в кулак, запланировав поход к зубному врачу. Аргументы, правильные слова найдены. А все-таки начать трудно. Просто сил нет, как тяжело. Ей неудобно просить у мамы денег. Аля знает: их скромный бюджет просто не выносит грубых неожиданностей.
Она тянула, назначала себе срок и переносила его. Ловила момент, когда мамины глаза начнут лучиться особенно ярко: «Воробышек! Ты чего грустная?..» Но все получилось с точностью до наоборот.
Мама пришла встрепанная, раскрасневшаяся. В последнее время она часто приходила такой, «наэлектризованной». Словно приносила в себе крошечную шаровую молнию.
Мама работает в городском архиве. Работу свою она знает и любит. И маму в коллективе ценили и уважали. Но год назад у них назначили нового начальника отдела – Маргариту Юрьевну. Алька ее никогда в глаза не видела, но со слов мамы хорошо представляла. Молодая, амбициозная, не очень грамотная, красивая женщина. Самое смешное: в свое время мама научила ее всему, чему можно было научить эту тупицу. Когда Маргаритка добилась того, чтобы ее повысили, и архивариусы всем своим дружным отделом за чашечкой чая с тортом желали новоиспеченной начальнице семь футов под килем, какая-то прозорливая душа пискнула: «Ты смотри не обижай нас!» И получила не менее пророческий ответ: «Ой! Девочки! Я, может, еще сама не знаю, какая я сволочь». Потом эту реплику Маргаритки коллеги вспоминали часто. Больше всех доставалось маме – самой старательной и знающей. Тяжело, когда обижают дорогого тебе человека, а ты ничем не можешь помочь. Мамины обиды Алька воспринимала как свои личные.
Но сегодня… Сегодня все наперекосяк. Во-первых, Аля не сварила суп, как обычно. Не успела. Пришлось решить два теста по русскому: за себя и за Дарину. Во-вторых, Аля не могла сосредоточиться на нюансах архивных баталий. На них «накладывался» четкий твердый профиль: «Еще читай! Прикольно!»
– Просто плакать хочется! – В голосе мамы и вправду звякнули слезы.
И в этот момент Аля ни с того ни с сего брякнула:
– Мам, купи мне новые джинсы.
Мама перестала метаться по комнате. Подсела к дочери.
– Надо, Воробышек! Давно надо! Я и сама об этом все время думаю.
Аля не верила своему счастью. Все получалось так легко. Так безболезненно. Слово «давно» ее, конечно, не насторожило.
– Мы тебе купим хорошие дорогие джинсы. Как у этой моей дурочки с работы. Белые.
– Лучше классику, мам.
Дело дошло до обсуждения деталей, и Аля совсем расслабилась.
– Все ты выбираешь среднее, – грустно улыбнулась мама. – Ах, Алька! Алька!
– Так, значит, в воскресенье?..
Мама резко встала. Подошла к плитке. Долго молча мешала гороховый суп.
– Можно в «Леди» сходить. Там вещи дешевые сравнительно, но ничего. Вполне на уровне. – Алька умоляюще посмотрела на маму.
– Мы сходим… – отвечала мамина спина. – Но не в это воскресенье… Надо что-то решать с холодильником…
В ответе не таилось никаких недостойных уверток. С холодильником действительно что-то надо было решать. Еще с зимы он кашлял и чихал на всю их маленькую квартирку. «Простудился!» – шутили они между собой. А сами по ночам прислушивались, заведется ли старик после очередного «приступа кашля» или отдаст, так сказать, концы. Каким-то чудом он еще тарахтел сиплым, усталым голосом. Но паузы между сеансами работы всё удлинялись. Тогда Аля с мамой собрались с силами, нашли в «Новостях нашего города» мастера и вызвали его. Хмурый дядька поползал возле их старичка, покрутил какие-то проводки, хмыкнул:
– Мой вам совет: купите новый. А этого раритета на металлолом сдайте.
Встал. Поддернул штаны и ушел.
Вечером, прислушиваясь к «воплям» больного старика, Аля с мамой съели вафельный торт, который утром купили, чтобы напоить чаем мастера. Тогда-то они надеялись, что он им поможет. Теперь же подшучивали над «косолапым» его языком, строили прогнозы о возможной живучести холодильника. И у них вроде бы решилось: ждать его, так сказать, естественного конца. Но, оказывается, мама все-таки держала совет «косолапого» мастера в голове. И вот сейчас, когда уже шел предметный разговор об Алиных несчастных джинсах, решилась на крупную покупку.
– Ты же уже взрослый человек! Должна понимать! – вздохнула мамина спина.
«Вот именно, что взрослый! – закричала Аля. – И я не могу, не хочу больше ходить в этих стремных джинсах. Я хочу быть как все!»
Мама не слышала горестные всхлипы Алины. Ведь девочка плакала и бунтовала про себя. Мама продолжала с силой разминать горох в кастрюльке, словно намерилась накормить их не супом, а пюре. Наконец отбросила ложку. Порывисто села опять рядом с дочерью.
– Но джинсы мы тебе купим. Обязательно купим. Только вот… Где взять эти несчастные пять тысяч рэ?
– Мам! Да можно и дешевле! Но старые мои… Они уже совсем…
– Да-да. Ты что думаешь, я ничего не понимаю? Все я понимаю, Алька. Золотой мой ребенок!
По тому, как мама с силой кусала губы, Аля догадалась: она принимает трудное решение. Пауза затягивалась. Только кашлял и фыркал холодильник в углу. Ужасно Альке хотелось закатить ему оплеуху, чтобы он наконец заткнулся. Хоть и навсегда.
Лучистость в маминых серых глазах истаивала. Их заполняла стылость холодного осеннего Дня.
– Ничего не поделаешь… – Мамин голос звучал простуженно. – Ничего… Придется, видно, идти к ней…
Але тоже стало трудно дышать. «Она» – это Галина Фёдоровна, папина мать. Маленькой Алька звала ее «бабой Галей». Потом само собой возникло – Галина Фёдоровна. Бабушкой Аля не называла ее никогда. Как-то не сложилось. Отец об этом не знал. При очных ставках Алька ловко избегала обращений к женщине, которая с каждым годом становилась для нее все более чужой. Впрочем, вполне возможно, отец просто предпочитал что-то не знать. Свою мать он любил. Ну и она на него надышаться не могла. Даже удивительно, что такой недобрый человек способен становиться карамельно-мягким. По отношению к некоторым людям.
Некрасивая девочка и красивая – но уже с добавкой «когда-то» – женщина сидели рядом, уставясь в стену, точно видели на ней написанную невидимыми красками некую общую картину.
Аля помнит, как все это начиналось – домо-крушение. Отец вдруг начал петь. То был тихий, озабоченный. А с какого-то времени делает скучную домашнюю работу – и вдруг запоет: «Все для тебя – моря и океаны…» И так хорошо, проникновенно, что называется, с мужской душой. Они с матерью, дурочки несуразные, радовались его открывшемуся певческому таланту. А потом…
Потом они пришли. Втроем. Папа, незнакомая женщина и баба Галя. По их напряженности Аля сразу смекнула: что-то случилось. Но, конечно, своим недоразвитым умом она не могла охватить масштабы возможной катастрофы.
Говорила, как резала, незнакомая женщина:
– У него новая семья…
Мама молчала. Она и бровью не повела, кажется. Только глаза потухли, будто кто-то внутри нее выключил мощную лампочку.
Папа, бесконечно жалкий, беспомощно пытался остановить чужую женщину:
– Ну зачем? Люда! Я бы и сам все сказал…
Но даже Аля видела, что сам он ничего сказать не в состоянии. Про нее не то что забыли. Просто внимания не обращали. На сверхмощный якорь некрасивая девочка не тянула. Ничего еще, по их мнению, толком не понимала. Мама же… Аля была в этом твердо уверена тогда и не изменила мнение сейчас! Мама радовалась, что не одна против этой банды.
Аля никогда не забудет, как женщина тряхнула крашеными локонами, чуть откинула голову и произнесла:
– Он меня любит…
Аля не верила своим ушам. Она надеялась, что отец хоть что-то промямлит. Хотя бы свое позорнобеспомощное: «Ну зачем?..» Но он враз потерял дар речи. Але хотелось крикнуть: «А как же мама?! Как же… я?» Но она испытывала непонятный жгучий стыд и плотнее сжимала губы. Горло больно давил тугой комок слез. Грохнуться бы на пол! Забиться в истерике, как это делают заласканные дети. Но Аля понимала: плакать нельзя. Почему? Она не умела сформулировать. Но собственный запрет нарушить было невозможно.
Разглядев, что напала на стадо овец, любимая папина женщина сбавила обороты. Обронила почти милостиво:
– Хотите, подавайте на алименты. Помогать мы в любом случае будем.
Вот тогда на сцену выступила баба Галя:
– Но квартиру придется разменять. Им тоже надо по-человечески устроиться.
Алин словарный запас за последующие месяцы сильно обогатился выражениями «развод», «алименты», «сводный брат»…
По отношению к Але папа как бы держался по-прежнему. Он еще и сам, видно, не понимал, что по-прежнему не получится.
Мамина подруга, тетя Эльза, предрекала: «Славка еще пожалеет!