Ольга Арнольд – Агнесса среди волков (страница 13)

– Я давно уже тебя тут поджидаю, – сообщил он мне вместо приветствия.

Погода соответствовала моему настроению: от вчерашнего мокрого снега не осталось и следа, солнышко заметно пригревало, небо было ясным – если можно назвать ясным небо над дышащей всякими испарениями Москвой. Мне в своей новой накидке стало жарко, а Аркадий вряд ли мог замерзнуть в такой теплый день, даже если сидел тут больше часа. Так что это ожидание вряд ли могло сказаться на его здоровье.

– Очень приятно, но почему ты не позвонил? Я могла сегодня не выйти вообще.

– Если бы ты не появилась еще в течение часа, я бы набрался храбрости и позвонил тебе в дверь.

Набрался храбрости? Это действительно что-то новое. Он действительно волнуется – иначе он не преминул бы заметить мою обновку.

– Жаль все же, что ты не догадался мне позвонить – я сейчас спешу, у меня свидание.

– Разумеется, деловое?

– Увы…

Но он не поддержал моего игривого тона.

– Нам обязательно надо поговорить!

– Тогда тебе придется проводить меня до метро.

Он пошел рядом, заглядывая мне в глаза.

– Извини, что я тебе не позвонила, но я не знала, что Анна Сергеевна умерла – меня не было в Москве. Мне действительно очень жаль…

– Главное, что она не мучилась. Она прожила хорошую жизнь, и не такую уж короткую.

Человек умирает – и те, кто его знал, говорят вежливые, ничего не значащие фразы, делая вид, что скорбят. Но я практически не была знакома с Анной Сергеевной, а Аркадия она явно раздражала, несмотря на его игру в любящего племянника. К тому же, насколько я знала, он был единственным ее наследником, а вдова академика была женщиной не бедной даже по нынешним временам.

– Что ж, все мы там будем…

Мы помолчали для приличия, и наконец он задал мне тот вопрос, ради которого и пришел:

– Агнесса, ты выйдешь за меня замуж?

Мое тело еще помнило ласки Пети, а душа не остыла после столкновения с нравами "новых русских" в ресторане. Я ответила прежде, чем успела подумать:

– Нет!

Нет, я не смогу жить и спать с человеком, к которому не чувствую ни малейшего влечения и который все время будет думать о том, сколько он сегодня "недонажил".

Аркадий переменился в лице, и я поспешила смягчить резкость своего ответа:

– Аркаша, мы знаем друг друга столько лет, и мы с тобой такие хорошие друзья… Через некоторое время, может быть, что-нибудь изменится – и тогда, в другой раз…

– Другого раза не будет.

Он остановился, и я остановилась вместе с ним.

– Извини, Аркаша, я действительно опаздываю, я должна идти.

– Прощай! – голос его прозвучал драматически, он повернулся и зашагал от меня прочь.

Дурачок, надо же ему было выбрать для очередного предложения такой неподходящий момент! Вечером я бы вывернулась как-нибудь, и мой отказ прозвучал бы не так обидно. Ничего, ему не в первый раз – оклемается. Но, боюсь, в течение полугода я его не увижу.

Как раз именно в этом я оказалась не права.

6.

И с этого дня началась наша с Виолеттой эпопея – хождения по всевозможным врачам, ясновидящим, экстрасенсам, колдунам и магам.

Николай Ильич казался мне человеком, бесконечно влюбленным в свою жену. Ему было пятьдесят шесть лет; насколько я поняла, у него до Виолетты была семья. Встретив однажды Виолетту, он потерял голову, бросил все: дом, жену, с которой прожил много лет, двух детей – и нырнул в омут вниз головой.

А Виолетта действительно была как омут, в котором исчезало все: деньги, страсти, обычная человеческая жизнь. Но ее при этом нельзя было назвать жадной – нет, она была естественной во всех своих потребностях: она прекрасно понимала, какое она сокровище, и требовала для себя соответствующего обрамления. Я много узнала о ней за эти дни, проведенные с нею вместе. Иногда, под настроение, она охотно рассказывала о себе, но, бывало, резко обрывала разговор. У меня создалось впечатление, что замолкала она не потому, что боялась поведать мне слишком много, а из-за того, что не хотела копаться в каких-то своих болезненных воспоминаниях.

Иногда она меня просто поражала. Как-то раз мы с ней зашли в офис к Юрию – Аргамаков позвонил ей с утра домой и попросил что-то ему туда подвезти; на Ордынке царили суета и беспорядок – начальству в тот день предстояло важное совещание, и какие-то бумаги пришлось срочно переделывать. Но у Милочки вдруг разболелся зуб, и она отправилась к врачу, а Лена, секретарша Жени, вообще не пришла – она лежала дома с больным горлом и высокой температурой. За компьютером в приемной расположился Юрий, отчаянно чертыхаясь и пытаясь найти в Милочкиных файлах нужный ему документ. Тут же стоял Женя, озадаченно почесывая затылок. В кабинете у Юрия сидел Аргамаков с хмурым лицом; весь его вид: поджатые губы, взгляд исподлобья – свидетельствовал о неодобрении, с которым он относился к суматохе, устроенной его молодыми и неорганизованными компаньонами.

Я, как всегда, не смогла удержаться и отпустила язвительное замечание насчет сильных мужчин, которые никак не могут справиться с такой простой "женской" работой и, вздохнув, приготовилась сменить брата за секретарским столом. Но мне не пришлось этого делать: Виолетта подошла к Юрию, при виде нас поднявшегося на ноги, и, небрежным жестом подвинув его, уселась на его место. Пальцы ее, унизанные дорогими кольцами, так и замелькали, браслеты на тонких запястьях зазвенели в такт быстрым движениям; казалось, клавиатура в ее руках ожила. Это было очень необычное зрелище – богатая холеная женщина в распахнутом, чересчур элегантном для этой конторы пальто, под которым виднелось тонкое платье самого неделового вида, за компьютером, с серьезным видом углубившаяся в работу. Миле и не снилась та скорость, с которой работала Виолетта. Через полчаса все необходимые документы были подготовлены заново и напечатаны; в них не было ни единой ошибки, хотя, как мне показалось, она ни разу не проверила текст.

В этот день, когда мы с ней ушли, оставив наших мужчин все еще в состоянии легкого обалдения, я прекрасно поняла, каким образом Аргамаков, человек хладнокровный и опытный, мог влюбиться в нее по уши – она была не только до неприличия красива, но и обладала тем качеством, которое по-английски называется "efficienсу". Мне всегда было трудно передать смысл этого выражения на русском языке, для этого приходится использовать слишком много слов: компетентность, умелость, проворство – словом, она оказалась в высшей степени профессиональным референтом. Я сама считаю себя профессионалом и очень уважаю профессионалов, чем бы они не занимались, и после этого случая я стала относиться к Виолетте намного лучше.

К тому же она была несомненно умна и образована. Ей было уже двадцать шесть, хотя на вид можно было дать меньше; пьянка еще не успела отразиться на ее внешности. С утра с ней можно было говорить о чем угодно, от поэзии трубадуров (моя маленькая слабость) до особенностей конструкции двигателя роллс-ройса. Этот вопрос она как-то раз со знанием дела обсуждала с нашим ангелом-хранителем Витей, который по совместительству был еще и нашим шофером и водил ее опель; как я поняла, Витина любовь к автомобилям доходила чуть ли не до фанатизма, и он мечтал о карьере гонщика. Словом, с утра и всю первую половину дня она была если не милейшей женщиной, то, во всяком случае, человеком, с которым приятно и интересно общаться. Но примерно к обеденному времени на нее нападало какое-то беспокойство, глаза ее начинали лихорадочно блестеть и бегать, пальцы рук судорожно сжимались и разжимались. Если в этот момент ей не удавалось ускользнуть, то настроение у нее резко портилось, она становилась сварливой и раздражительной. Менялось и ее поведение: она переставала считаться с кем-либо, кроме себя самой, держала себя дерзко и вызывающе, и если с нами был Витя, то он не сводил с нее в это время глаз, пытаясь предотвратить какую-нибудь дурацкую выходку.

Но чаще всего Виолетте удавалось скрыться хоть на несколько минут, и она возвращалась сияющая и довольная собой и жизнью. Вначале алкоголь оказывал на нее стимулирующее действие: глаза сверкали, речь становилась быстрой и эмоциональной, она часто и громко смеялась. Это все еще было довольно терпимо, хотя справиться с ее капризами было непросто. Но обычно она на этом не успокаивалась и каким-то образом добавляла еще; как она умудрялась добывать и хранить спиртное – уму непостижимо. Насколько я знаю, Витя и сам Николай Ильич с утра осматривали всю квартиру на предмет спрятанных емкостей с чудодейственной жидкостью, но тем не менее она регулярно напивалась, как бы бдительно за ней не следили. Ей было достаточно нескольких рюмочек – и она уже собой не владела. Громким голосом она начинала рассказывать о своей жизни, выдавая такие подробности, которыми бы никто, тем более обладатель ее интеллекта, не стал бы делиться с другими в трезвом уме и здравой памяти.

Любимой темой ее откровений была импотенция мужа. Она об этом говорила столько, что я перестала уже ей верить – если о таких вещах говорят вслух и во всеуслышание, значит, это для чего-нибудь нужно. В данном случае половое бессилие Николая Ильича было оправданием как ее пьянства, так и ее поведения в пьяном виде. В таком состоянии она готова была вешаться на первых попавшихся мужчин; чаще всего первым попавшимся оказывался Витя, который утаскивал ее из-под носа у возможных претендентов на ее тело – души у нее в эти моменты как бы не существовало.