Ольга Арнольд – Агнесса среди волков (страница 10)

– Юрий, да пойми ты, у нее вовсе не депрессия, а самый вульгарный алкоголизм.

– Как ты можешь говорить такое? На таком уровне благосостояния люди болеют только теми болезнями, которые благородно называются!

Лицо его было серьезно, но углы рта подергивались; я рассмеялась вслух, схватила ноутбук и вышла в коридор, захлопнув за собой дверь. Но к себе я войти не успела: мое внимание отвлекли какие-то крики, раздавшиеся в дальнем конце коридора, возле лестницы. Лампочки в коридоре частично перегорели, и их никто не менял, так что я с трудом в темноте различила гибкую фигуру черноволосой красавицы, бившейся в мускулистых руках охранника; лица ее не было видно, на него падали спутанные темные пряди. Она то истерически смеялась, то вопила:

– Отпусти меня! Отпусти!

Но Витя явно был сильнее, он скрутил ее и затащил в какой-то номер. Через мгновение в коридоре никого не осталось. Я на секунду заскочила в свой номер, оставила там компьютер и побежала по направлению к лестнице. Все было тихо. Куда же Виктор уволок Виолетту? Сюда, где за солидной дубовой дверью находился люкс Аргамакова? Или в номер 311, который Аргамаков просил предоставить его жене? Где жил охранник Виолетты, я не знала, но, совершенно очевидно, его комната должна была находиться рядом. Что означала эта сцена? Куда он ее тащил? Выполнял ли охранник свой служебный долг или, наоборот, решил позабавиться с хозяйкой? Какие отношения их связывают? Впрочем, меня это не касается, решила я и, подавив любопытство, вернулась к себе и к своей работе.

* * *

Виолетту на следующий день с утра я не видела, но все остальные находились в приподнятом настроении. Переговоры подошли к концу, оставались кое-какие формальности, вечером предстоял банкет, а наутро все разъезжались: мы – в Москву, а французы – в Шереметьево и оттуда прямо в Париж. Настроение было нерабочее, и во второй половине дня все разбрелись по своим номерам, чтобы привести себя в порядок – даже неутомимая мадам Одиль и ее ассистентка Моник, "сушеная вобла". Наконец подошел отремонтированный микроавтобус, мы расселись и отправились в старинный русский городок Пнин. В этом городе был один-единственный ресторан с довольно приличным интерьером и кухней и умеренными ценами, как повсюду в провинции, но не это привлекало туда московских гостей. Там через день играли замечательные музыканты, и кто знал об этом, тот ездил сюда издалека. Основу этой группы составлял костяк когда-то разогнанной группы "Шахматы"; этим музыкантам было уже за сорок, и именно они определяли лицо "Русской сказки".

Одновременно с нашим микроавтобусом до "Русской сказки" добрался и Аргамаков на своем мерседесе с Виолеттой и охранниками. Раздевшись, все дамы оказались в вечерних нарядах. На француженках туалеты были скорее смелыми, чем элегантными. Они обе бесстрашно обнажили свою грудь почти до сосков, но увы – было бы что обнажать, кроме торчащих ключиц! Во всяком случае, оба их соотечественника, Жак и Пьер-Франсуа, гораздо больше внимания уделяли за столом русским дамам – Виолетте и мне.

На мне было старое платье из вишневого бархата – по настоянии мамы мне сшили его еще тогда, когда я училась в институте. Конечно, не модное, но зато мне шло. Не могу сказать, что моя фигура с тех пор не изменилась, но раньше у меня просто не было поводов его надевать, и после небольшой переделки оно снова сидело на мне как влитое. Виолетта же была одета в черно-белые тона, но как! Под элегантнейшим черным удлиненным пиджачком на ней была белая блуза из какого-то воздушного материала, распахнутая вплоть до ложбинки между грудей. Шейка у нее была белая и изящная, но на всякий случай, чтобы наблюдатель не ошибся, куда смотреть, ее подчеркивала цепочка из блестящего белого металла филигранной работы, надетая в несколько рядов; так же четко был указан и предел, за который заглядывать запрещалось – как раз на уровне последней застегнутой пуговицы блузки висел большой полупрозрачный иссиня-черный камень в красивой оправе. Юбка у нее тоже была черная, но совершенно минимальной длины, на ногах были строгие черные… лосины, что ли, но когда она села, то стало видно, что это не совсем так – между краем юбочки и верхним краем этих "лосин" виднелась розовая полоска кожи, обтянутая тонким нейлоном. От этой полоски мужчины не могли оторвать глаз. Я рядом с ней почувствовала себя какой-то устаревшей, но тут же мысленно себя одернула: зато в своем бархате я выгляжу гораздо более женственной.

Наша группа расселась за тремя столиками, составленными вместе; я быстро оглядела зал. Народу было немного. В противоположном углу еще какая-то компания сидела за несколькими столами; судя по всему, это тоже были бизнесмены. Двое немолодых мужчин за маленьким столиком у окна, да еще две – три парочки – вот и все посетители.

Столы к нашему приезду уже были накрыты, и Аргамаков произнес первый тост; я переводила, от души надеясь, что на этом мои функции толмача закончатся. К тому же я все время нетерпеливо посматривала на часы; но вот, наконец, музыканты забрались на помост, настроили свои инструменты – и началось. Солист пел что-то из репертуара битлов на английском. Публика в зале попритихла; за нашими столиками все замолчали. Концерт – это был настоящий концерт – продолжался; сегодня музыкантами овладело какое-то особенное настроение, и они превзошли себя. Я была поражена, увидев слезы на глазах мадам Одиль. Наверное, я все-таки к ней несправедлива, подумала я.

Музыканты сделали перерыв, и мы вернулись к еде и питью. Разговор вертелся вокруг оркестрантов; Юрий на своем ломаном английском бодро рассказывал их историю. Виолетта наклонилась к мужу и что-то ему прошептала; она вертела в руке бокал с грейпфрутовым соком. Сам Аргамаков как ястреб следил за тем, что она пила. Банкир жестом подозвал одного из своих охранников – их было двое, и они вместе с Витей как-то незаметно разместились позади нас, в глубине зала. Тот подошел к банкиру и получил от него указания, потом направился к музыкантам, протянул им несколько купюр и что-то сказал; музыканты заиграли старую мелодию, мелодию моей юности:

– Strangers in the night…

Я снова очутилась мыслями на берегу Москвы-реки; в темноте с проплывающей мимо лодки доносится сильный женский голос, поющий эту песню… Меня поразило, что Виолетта, эта капризная и истеричная красавица, выбрала именно ее. К тому же эта песня моих молодых лет – она же в то время была еще ребенком. Как люди могут жрать, слушая такую музыку? За столами, где сидели бизнесмены, грузная дама в черном платье-балахоне с трогательными оборочками произнесла тост, и они дружно чокнулись. Музыканты сыграли еще кое-что по заказу и уже собирались идти на перекур; тут какой-то большой и громогласный новый русский встал из-за стола, где сидела теплая компания, и подошел к возвышению с зажатой в ладони зеленой бумажкой. Клавишник, похожий на аскета-пустынника, нагнулся к нему, принял зелененькую и согласно кивнул. Большой мужчина еще не успел отойти, как ансамбль грянул залихватскую мелодию, и запел уже не только солист, но и все музыканты:

– А мы – нарко – наркоты – наркоманы

И на повестке дня один вопрос:

А где побольше взять марихуаны

И мак посеять там, где он не рос

Зал взвился в восторге. Нувориши за составленными столиками подпевали в голос, жестикулируя. Многие из подошедшей позже публики тоже были в восторге и аплодировали в такт.

– Как только вечер кайфа наступает,

Наркоты собираются в кружок,

А кто себя иголками ширяет,

А кто-то забивает косячок…

Я смотрела на эти сытые хари и чувствовала к ним почти классовую ненависть. Подумать только, это они-то воображают себя крутыми! Как сладко сидеть тут и воспевать наркоту, ощущая себя хозяевами жизни! Вот их уровень – днем делают миллионы, а вечером тешат себя примитивными иллюзиями… Я посмотрела на тех, кто сидел за нашим столом. Юра и Женя старались смеяться беззвучно, у Аргамакова на лице застыла улыбка, Виолетта закатывалась в хохоте. Французы не понимали, в чем дело, даже мадам Одиль – ее русский не имел ничего общего с блатным языком этой песенки – они явно были изумлены, а руки и ноги самого молодого из французов, Пьера-Франсуа, непроизвольно дергались в такт музыке. Почему я не могу относиться к этому с юмором, как мои сотрапезники, почему мне так противно? Ведь песенка действительно очень смешная. Мне Юрий потом рассказал ее историю – один из музыкантов сочинил ее в шутку и как-то под настроение они ее "сбацали", совершенно не ожидая, что она станет хитом.

Я встала и вышла из зала. В небольшом холле слева была раздевалка, где сидел гардеробщик, очень грузный старик; сюда же выходили двери мужской и женской туалетных комнат. Я вытащила из сумочки сигареты и закурила; курю я редко, но тут был как раз такой случай. Припев меня достал и здесь:

– Она, она меня кончает, автострада.

Тащусь: мне в жизни ничего не надо.

Лечу-лечу в зеленый сад к своей любимой,

А километры пролетают мимо.

И тут я увидела Виолетту, выбегавшую из дверей зала; бежала она смешно, выбрасывая ноги в стороны, как будто ей мешала юбка, высоченные каблуки подвертывались, казалось, она вот-вот грохнется. Глаза ее, и так огромные, были, казалось, навыкате, она хохотала, но по лицу ее текли слезы, оставляя черные следы на щеках.