Ольга Арнольд – Агнесса среди волков (страница 9)

Французы вроде бы не собирались нас обманывать, но зато делали все, чтобы не обманули их. Насколько я понимаю, они вообще не любят лишнего риска. На этот раз они выверяли все до мельчайших деталей, из четверых приехавших двое были юристами. Иногда их дотошность меня просто бесила. Все документы сличались и проверялись по много раз; пару раз мадам Альтюссер заставляла нас переделывать ту или иную бумагу, если ей чудилось, что на чьей-нибудь подписи не так выведена закорючка. Казалось, наши французские партнеры просто ошалели от собственной смелости, от того, что они сунули свои европейские головы в пасть русского медведя, и жалеют об этом, и что единственное их желание – остаться целыми и невредимыми; но о возможных барышах они все же не забывали.

Впрочем, может быть, я зря так сужу о французском характере. На второй день выяснилось, что мадам Альтюссер по матери русская и если и говорит на нашем языке с небольшим акцентом, то понимает все прекрасно; она просто не желала говорить по-русски, и ее знание языка скорее затрудняло мне жизнь, чем облегчало: то она требовала в документах заменить одно слово другим, то поправляла меня при переводе – чаще всего невпопад. Зато именно благодаря ей я получила этот выходной. На сегодня была запланирована экскурсия в Звенигородский монастырь, а также посещение имения Голицыно. Но микроавтобус пансионата сломался, и французам подали вольво, в котором могли разместиться только четверо пассажиров; еще несколько человек должно было ехать в старом "жигуленке" Жени. Я приготовилась сесть в его машину, когда мадам Альтюссер, окинув взглядом собравшихся, скомандовала:

– С нами поедут господин Ивлев и господин Войтенко. Госпожа Ивлева все эти дни трудилась, не выкладывая рук, и может отдохнуть (она очень гордилась своим знанием русских идиом).

Я поняла, что она хотела указать мне мое место, но все равно была ей благодарна: для меня прогулка вдоль реки – действительно лучший отдых. Дойдя до биостанции, я повернула обратно, но, к сожалению, мое уединение было скоро нарушено. Навстречу мне неспешной походкой шел Аргамаков и, приблизившись на расстояние нескольких шагов, поздоровался со мной. Я удивилась: Виолетта с утра собиралась в Москву по каким-то своим делам, и я была уверена, что муж тоже уехал вместе с ней.

Разговор наш начался весьма банально:

–Какая чудесная погода! – сказал он.– И какое это замечательное место! Я уж думал, что так не бывает: и людей достаточно много, и природа почти дикая, незатоптанная.

– Как жаль, что у нас не было возможности полюбоваться природой в предыдущие дни, – сухо заметила я.

– Да, мне тоже жаль, что вы были заняты с нами с утра до вечера. Вам, должно быть, было очень скучно.

– Это моя работа, – эти слова я произнесла уже таким ледяным тоном, что он должен был бы заморозить любое продолжение разговора на эту тему, но Аргамаков не смутился:

– Не обижайтесь, я вовсе не считаю, что женщины не созданы для бизнеса. Просто вы не из того теста, что мадам Одиль или эта сушенная вобла Моник.

Видно, французы его тоже достали, подумала я про себя.

Он наклонился, машинально подобрал с земли какую-то веточку с засохшими листьями, и продолжал:

– В моем представлении, Агнесса, вы живая женщина, вы должны жить, чувствовать, ходить по лесной тропинке, вот как сейчас, а не корпеть над бумагами и не переводить разные банальности с русского на французский и наоборот. И если бы вы видели, какая бывала у вас на лице вежливая улыбка, когда эта стерва Одиль заставляла вас по десять раз повторять одно и то же, вы не удивились бы моему замечанию.

Вот тут я действительно удивилась: неужели же я так в эти дни уставала, что даже выходила из роли деловой женщины, сама того не замечая?

– А это было так видно?

– Не волнуйтесь, не слишком. Просто я хорошо понимаю женщин. К тому же вы чем-то напоминаете мою жену. Кстати, вы знаете, что очень ей понравились?

Он не переставал удивлять меня. Эти дни я была страшно занята, и после встречи с цыганкой мы с Виолеттой почти не виделись, только вежливо здоровались. К тому же еще в Москве мы с Юрием крупно поговорили, и мой брат вынужден был признать, что в няньки к алкоголичке я не нанималась. Откуда же такая любовь?

– Спасибо за добрые слова.

– Не думайте, что я говорю это из вежливости, я слишком деловой человек, чтобы терять время на пустые, ничего не значащие фразы. Нет, вы действительно ей понравились, что очень странно, – она редко проникается добрыми чувствами к женщинам. Но в вас есть что-то такое… Сочувствие, что ли. Видите ли, Виолетта пережила страшную трагедию – она потеряла ребенка, нашего ребенка… И с тех пор она так и не пришла в себя. Врачи говорят, что это депрессия. Я, честно говоря, рассчитывал, что в Москве ее подлечат, – все это он произносил, глядя куда-то в сторону и покусывая веточку, но тут обернулся и посмотрел прямо мне в глаза:

– Агнесса, мне ваш брат говорил, что вы – профессиональный психолог. Вы нам поможете?

– У меня действительно есть диплом психолога, но это совсем не значит, что я умею лечить депрессию. Депрессия – это болезнь и входит в компетенцию психиатров; я же, хоть и кончала психфак, никогда этим не занималась.

– Вы меня не поняли. Я совсем не это имел в виду. У вас должны быть связи, вы знаете, к кому обратиться, вы можете понять, какой врач или экстрасенс внушит ей доверие к себе. У нас в Горьком тоже есть неплохие специалисты, но ни один не смог найти к ней подход. Иногда я просто боюсь за нее…

Все понятно, алкоголизм он называет депрессией – так ему легче. Ну что я могу тут сделать? Алкоголизм у женщин почти не лечится.

– Я очень ценю ваше отношение, Николай Ильич, но, знаете ли…

– Давайте сейчас больше не будем говорить об этом, ладно? Зачем портить себе настроение в такой чудный день?

Тропинка вдоль реки была совсем узкой, моя нога соскользнула с нее, и я потеряла равновесие, но не успела упасть – он меня поддержал; руки у него оказались на удивление сильными – я не ожидала этого от человека его возраста и профессии.

Подождав, пока я выпрямлюсь, он очень вежливо предложил мне свою руку и повел меня наверх по дорожке, шедшей через лес к нашему пансионату. Мне было не слишком удобно идти – он был намного ниже меня, к тому хватка его оказалась чересчур крепкой, но отказаться было неудобно. Он действительно перевел разговор на другое и почему-то вспомнил Левитана. Он говорил о том, что не любит знаменитые осенние пейзажи этого художника: они навевают грусть, а настоящая золотая осень, вот как сейчас – это торжество красок и жизни.

Я шла с ним рядом, охваченная дурными предчувствиями, уже представляя себе, как вожу Виолетту по приемным наркологов, но параллельно с этими неприятными мыслями у меня в голове заковыкой вертелся еще один вопрос: с чего бы это наши новые русские стали все как один художественными критиками и особенно полюбили живопись?

К вечеру французы явились очень оживленные и за ужином громко обсуждали свои впечатления. Больше всего, по-моему, они остались довольны самодельными крестиками и небольшими иконами, приобретенные ими у мастеров у ворот монастыря. Мадам Одиль купила расписное пасхальное яичко с изображением младенца Христа, оно ходило по рукам, а она следила за ним с таким выражением лица, как если бы оно было настоящим и могло разбиться.

После ужина она устроила небольшое совещание, на которое я не была приглашена – но зато мне опять пришлось кое-что переделывать. Я сидела у себя в номере и писала черновик, а потом решила сходить к Юрию за его компьютером, мой барахлил. Выйдя из своего номера, я постучалась в дверь напротив. Юрий специально поселил меня рядом с собой, чтобы никто не смог у него под носом ломиться ко мне в комнату. Было уже полдвенадцатого; мне ответили не сразу, и только примерно через минуту я услыхала хриплый голос Юрия:

– Войдите.

Я открыла дверь и вошла; навстречу мне вспорхнула Мила, с преувеличенно деловым видом собрала со стола какие-то папки, сухо пожелала нам спокойной ночи и, окинув меня злобным взглядом и поджав губки, вышла. Ее жакет был застегнут на все пуговицы; обычно она застегивала только две.

– Ну как, только приятно смешивать приятное с полезным или полезно тоже? Много наработали?

– Ну и язва же ты, Пышка!

– Посмотри на меня и признай, что я давно уже не пышка!

– А как же мне тебя называть? Не ягненочек же! Тоже мне ягненок!

– Ладно, Юра, я тебя предупреждаю, добром это не кончится: Алла уже что-то подозревает.

Алла, его жена, идеальная женщина, всегда была готова к худшему, так что я не кривила душой. Я рассказала бра-ту про разговор с банкиром и заявила, что ни за что не буду возиться с Виолеттой.

– Агнесса, но ведь она действительно больна!

– Это меня не касается!

– Нет, касается. Ты даже не представляешь себе, как это тебя касается!

И он прочел мне целую лекцию, минут на пятнадцать. Из нее я поняла, что "Компик" находится сейчас в кризисной ситуации; что он всегда мечтал о таком партнере, как Аргамаков и его банк; что сейчас он все поставил на карту, и если Аргамаков, не дай Бог, аннулирует сделку, то фирма обанкротится – и он вынужден будет забрать у меня древний москвичок и даже снова пойти на государственную службу. Неужели его дорогая сестрица столь жестокосердна, что согласна пустить по миру и брата, и его компаньонов, и его ни в чем неповинных сотрудников? Разве так уж трудно повести к врачу больную красавицу?