Ольга Апреликова – Лимба. Время не за нас (страница 9)

На перемене Пончик, включив обаяние и сияя круглыми голубыми глазками – для сияния ему приходилось глаза чуть ли не силой таращить, раздвигая жирок, – подошел и протянул коробочку с бантиком, улыбнулся. Глаза правда голубые-голубые, вот просто цвет невинной души, типа: «Ты же не обидишь меня, такое ранимое существо?» Не дурак Пончик, да. Манипулятор. Нельзя жалеть, нужно избавляться:

– В этом году мы вместе не сидим, – Лимба не взяла коробку. – Мне нужно на учебе сосредоточиться.

– Так мне ведь тоже нужно на учебе сосредоточиться! – глаза спрятались в жирке, сверкая оттуда голубыми иголочками.

– Ну вот и не будем друг другу мешать!

– Ты совсем уже! Пожалеешь ведь, – разозлился Пончик, отвернулся и, на ходу потроша коробку и одну за другой выколупывая оттуда и закидывая в рот конфеты, пошел прочь по коридору. Обернулся, опять прицельно сверкнув: – Дура!

Белые штаны Пончика на заднице промокли от пота, ффу, Лимба отвела глаза – как раз чтобы заметить, как с лестницы вбежал пацанок из асоциальных, с глупо обритой башкой, и, моментально унюхав трюфели и оценив ситуацию, на бегу поддал кулаком по конфетной коробке снизу: бац!! И конфеты шмелями разлетелись в душном коридорном воздухе. Кому-то попало в лоб, кому-то в белую рубашку, кто-то шарахнулся – пацанок ржал, убегая, ржали и догоняющие его такие же засранцы – а конфеты пошмякались на пол. И часть – на лацканы белоснежного костюма Пончика. Орала дежурная учительница, посылая кого-то за уборщицей, а конфеты уже растаптывали стада кроссовок, туфелек, ботинок, кто-то уже поскользнулся. Пятна от конфет были цвета какашек. Ржали, едва не сгибаясь пополам, Пломбирчик и Глина; Антошка, Кран и другие стояли у стены, Айнур, Аиша и Соня скорее ушли, чтоб не замараться в безобразии, Николина за руку утащила хихикавшую Икорову, тыкавшую в Пончика пальцем. Дежурная учительница подошла и начала орать теперь на Пончика, мол, сам виноват, есть еду можно только в столовой и прочее. Лимба не выдержала, подошла к Пончику – тот, красный, кипящий, даже попытки догнать бритого засранца не сделал – ну куда ему за увертливым этим гомункулом, все равно что дирижабль сквозь коридор пропихивать, и круглое пузцо его обиженно колыхалось, в голубых щелках глаз, кажется, было мокро. Ффу. Бритоголовый в компании двоих таких же ржал и прыгал метрах в десяти. Школьные клопы-паразиты.

– Не твой день, – сказала Лимба.

– Пойдем в туалете ототрем, – подошел Антошка – не на помощь Пончику, а на помощь ей.

– Нет-нет-нет, – остановила учительница, – теперь только химчистка! Не оттирайте сами, хуже будет! Жалко пиджачок!

– Конечно, жалко, – мимо прошла длинная и худая Любимкина, класса с восьмого всерьез работавшая манекенщицей и все лето отпахавшая в Китае. – Такого пиджачка на целый парус для яхты хватит.

На следующем уроке Пончика уже не было. Лимба тоже не осталась бы терпеть на себе парус для яхты в коричневых пятнах, сбежала бы переодеться или совсем. Пончик, разумеется, предпочел «совсем». Хорошо бы он и завтра в школу не пришел. Ирга все посматривала искоса на Лимбу, наверное, недоумевая, с чего это Пончик к ней с трюфелями, но так и не спросила. «Неразговорчивая» значит – неразговорчивая. Вот и прекрасно. Плюсик ей.

Вместо шестого и седьмого уроков повели на «Зори здесь тихие» в ближайший кинотеатрик, «Госфильмофонд», но Лимба и читала, и смотрела обе экранизации, и поняла, что еще раз такой ужас смотреть не выдержит. Потому через двадцать минут, кивнув какой-то квеклой – тоже, ясно, не больно-то рада этот советский хоррор смотреть, вон глаза закрывает, запястья трет и в ушах наушники – Ирге, тихонько отпросилась у Гусыни, и та, пригрозив сочинением, отпустила.

Почти никто и не заметил, как она ушла, только кто-то прошипел вслед про «все животные равны, но некоторые равнее», Лимба оглянулась, думая на Глину – но та с Пломбирчиком слюнявились прямо с краю ряда, где она остановилась, и мир для них не существовал. А шипела пиявка Икорова, обернувшаяся с другого ряда – о ней и думать не стоит больше секунды, но Лимба почему-то думала. Не дай бог быть Икоровой. Прилипала, присосавшаяся к толстой полуотличнице Николиной, все у нее списывавшая – и регулярно подкармливающая ее, да и других неразборчивых девчонок разномастными суши, которые приносила со своей подработки в «японском» ресторане в дежурных, каких-то не очень чистых коробочках. Пахло от Икоровой всегда чем-то вроде жареной картошки, соевого соуса, пролитых алкогольных шотов – отвратительно. Лимба, когда вспоминала, что Икорова есть на свете, сидит там где-то в конце третьего ряда, горбясь за Николиной, старалась «понять и простить»: от хорошей жизни девчонки в ресторанах не подрабатывают. И правда у Икоровой мать одна, приехали откуда-то из Новгородской области, живут в съемной квартире, вроде есть младшие – надо Икоровой как-то выживать. Вот и выживает. Мама правду говорит, «Выживание – изнанка жизни», тут не поспоришь. А после вечерней смены какие уже в школе уроки, какие домашки. Хорошо, что дуры-девчонки дают Икоровой списать, что попросит, потому что суши любят… И не задумываются, где Икорова их взяла. Ой, стоп. Фиг с ней, с Икоровой. Конечно, будешь на ее месте зла на всех, кому по жизни повезло с семьей…

А ей самой, Лимбе, повезло, что ли, с семьей? Стоп! Да, и мало ли, какие дружбы бывают, мало ли на чем держатся, может, и на суши… Что это она о дружбе? Эти темы осточертели еще на сочинениях в девятом классе… Дружба в реальности? Бывает? А у нее? Антошка, конечно. А еще? Дружбы с девчонками прошли с пятого класса чередой разной степени уронов – сколько ж времени уходило на разыгрывание этого «мы с Тамарой ходим парой6». А эта дружба с Глиной, кончившаяся больницей? Нет, спасибо, оформите возврат, пожалуйста. Детские болезни, в общем. Как, впрочем, и эта тягомотина с Пончиком, которую вдобавок приходилось скрывать от мамы, потому что ту хватил бы кондрат, если б она увидела рядом с доченькой этот сухогруз с пельменями, как дразнили Пончика в классе…

А вот Ирга… Стоп. Не надо. Сидим рядом, и все.

В фойе вкусно пахло карамельным попкорном, Лимба скорей пробежала сквозь этот запах и выскочила на крыльцо с толстыми белыми колоннами. Старенький «Госфильмофонд», вот кто настоящий-то добрый друг, сюда их год за годом то и дело водили. Столько тут всего было хорошего! Но сесть тогда прошлой зимой рядом с Пончиком было ошибкой, и… Стоп! Давай посмотрим лучше, какая погода хорошая, деревья зеленые с желтыми пятнышками, небо голубое, в нем облака и чайки, шумит проспект… И рядом огромный парк, даже два, этот Пионерский, уютный, с клумбами и старушками на лавочках, а через дорогу вообще огромный, с путаницей тропинок и аллей…

Некогда.

Вон у края велодорожки, гладкой, как серая атласная лента, самокат желтый, свободный, жалко не фиолетовый, а то эти толстые желтые – очень тяжелые. Ну да ничего, берем, что есть. Лимба скорей запрыгнула на самокат и помчалась по краю парка, как по краю свободы и лета. Скорей, скорей, – чем быстрее, тем меньше стоимость! На следующем перекрестке спрыгнула, семеня, перекатила тяжелый самокат по зебре на ту сторону проспекта, свернула на Тухачевского, а тут еще минутка, и вот оно, заветное укрытие. Библиотека. Вернее, коворкинг в библиотеке… Это Антошка ее научил тут прятаться от жизни. Внутри уютная, вся белая, как из будущего, топология, перегородки, уголки, комнатки, лаборатории, – и скорей туда, вот оставить самокат рядом с полудюжиной его желтых и фиолетовых собратьев, чтоб не скучал один, и наверх – а там свободен любимый уголок, где круглый столик и фанерная, величиной с настоящую, добрая корова на черной стене… Ура. Она плюхнулась в уютное креслице и на минуту закрыла глаза. Перевести дыхание. Какая тишина. Вокруг в соседних уголках тихие и, наверное, хорошие люди, все как Антошка, занятые своими делами, и от этого тепло на сердце, потому что по коворкингам и библиотекам клопы и придурки не ходят… Так, нельзя расслабляться. Сходила попить водички из бесплатного кулера, потом в туалете умылась и снова обрела работоспособность.

Натащила себе книжек, открыла список произведений к экзамену по литературе… Что еще человеку надо для счастья? Нет, можно бы дома уютно утроиться и электронные книжки читать, но как маме объяснить, если застукает? Чтение для мамы – «надуманная чушь для бездельников», она и школьную программу-то скрепя сердце терпела, приговаривая: «Какая чушь! Позапрошлый век, что это тебе может дать? Этот Обломов, этот Ионыч – о чем это вообще? Не понимаю! Я последний раз читала только в школе, потом ни минутки на эту белиберду не тратила – и посмотри на меня!» Да, мама успешная. Работы у нее всякой важной – тьма. Ну и что. Потому что да, мама такая уверенная, классная такая мама, по сравнению с мамами одноклассников и школьными учительницами – торпеда в деловом костюме, но… Тоскливо что-то. Говорить не о чем. Она никогда не смеется, она… Сравнить со второй женой отца, Нонной – просто Снежная Королева. Ой, ну это ее дело, как жить, а Лимба будет думать о том, что сделать со своей. Как Нонна-хохотушка – тем более паршиво быть, она не работает, дома шляется в старом сарафане, все время вышивает под сериалы, а в доме вечный бардак, противно пахнет пирогами с рыбой, дочь – такая же засранка, дикое маугли какое-то, все время рвется купаться, а Нонне лень, и вообще она моря боится, орет на Светку, та дуется, и уж, конечно, с Лимбой к морю ее не пускают. И это счастье, везде спокойно гулять одной. И сидеть у моря, смотреть, как оно играет бликами, оттенками зеленого и синего, высотой и скоростью волн барашками, если свежо… Ну и, конечно, людьми, которые лезут в воду и верят, что хорошо плавают… А на самом деле море просто старается их не замечать. Плавать Лимба любила. Но в это лето море почти не бывало спокойным, шторм за штормом, а в промежутках можно было и окунуться, попрыгать на волнах, куда там плавать, все время – борьба за живучесть. Янтариков набрала за лето целую горсточку – какая у нее горсточка, ерунда. Маленькая жестянка от монпансье – да и ту потеряла. А может, Светка стащила, гнусный чертячий щенок.