Ольга Апреликова – Лимба. Время не за нас (страница 10)

Понравилось за все лето – а может, за всю жизнь – Лимбе только в одном месте. У бабушки. Там… Там просто было спокойно. И никого. Ах да, там еще книг было много, но в основном на немецком, читать можно с электронным переводчиком, но это неудобно и переводчик часто завирается, лучше нормальные переводы в сети искать. Одна была самая волшебная, «Mare Liberum7», значит, «Свобода морей», с картами, с торговыми путями, с точечками островов, со стрелками пассатов и муссонов. Целый мир, а не книга. Но и на русском книги были, и бабушка даже на пляж разрешала их брать… Бабушка вообще все разрешала, смотрела на Лимбу молча, но так, как никто никогда на нее не смотрел, и улыбалась. Правда смотрела – с портрета на стене в старом домике в маленьком нерусском городке у моря. По вечерам, когда закрылась в домике на засов и совсем одиноко, Лимба приходила к портрету просто посидеть. Живой бабушку она помнила. Потому что бабушка была всем. Такая добрая-добрая, бесхитростная нежность, старые руки, сказки из старых книжек – бабушка растила Лимбу до школы, потом родители забрали в новый, только что выстроенный дом неподалеку, но они работали, и из школы забирала бабушка и вела к себе, в старый домик с круглыми окнами под крышей, они делали уроки, пекли кральки, учились вязать крючком, а к родителям отводила только после ужина. Если Лимба простужалась, то бабушка оставляла ее у себя, потому что раньше была детским врачом…

Как помнить человека, если он был всем миром, в котором ты живешь? А потом, в третьем классе, в марте, клеили открытки к «мамину дню», и Лимбе нужно было успеть склеить две. Успела. Подписала. А бабушка не пришла. Ой, все. Стоп. Надо о хорошем думать, а то подкорка, а если грамотно говорить, лимбическая система, устроит истерику. Сложно с ней, с лимбой. Она, может, потому и называла сама себя так, что не понимала, кто главнее, разум или эмоции, вечно устраивающие шторм? Эмоции честнее, зато ум – сильнее. Пусть штормит там, внутри черепа, чтоб никому не видно. Никому и не надо знать об этих штормах, хватит, она уже с собой намучилась. Надо быть к себе строже, не распускаться. Но повспоминать-то можно? Хоть капельку из колбочки?

Ладно, можно. Скрипучие железные качели, дорожка из красного кирпича, кусты сирени, заросли мальвы, львиного зева и венерина башмачка на одичавших клумбах и этим летом остались точно такими же, как она помнила так давно, что, казалось, клумбы и домик были не на самом деле, а в сказке. Нет. Были. Есть. Только там нельзя остаться насовсем. И то повезло, что папа разрешил там одной пожить целых две недели.

Стоп, все. А то так грустно, что колбочки со счастьем и все вместе не помогут.

Ах да, книги. Собственная жизнь на фоне литературы тоже становилась похожа на страницу из книжки, проступала загадочным полустертым орнаментом. А еще… Когда-то, сто лет назад, может, в двенадцать-тринадцать, Лимба видела картинку: грустную девушку обнимает проступивший с огромной книжной страницы парень из бумаги со строчками, ласково-ласково и так дружески, что ей самой тогда захотелось стать этой девушкой. Ну да, книжки – друзья. С ними куда проще сблизиться, чем с настоящими людьми… Да и зачем с людьми сближаться? Особенно по поводу любви. Вон посмотреть на всех, хоть на родителей, хоть на одноклассников: от этих сближений одни проблемы… Так, хватит отвлекаться. Вот, «Лейтенантская проза Великой Отечественной», то еще чтение, но экзамен есть экзамен…

Четверг сразу не задался. Во-первых, мама что-то нервничала из-за работы, хоть и не подавала виду – и вдруг опрокинула заварочник, сильно ошпарила колени себе и немного – Лимбе. Сразу приложили пакеты с заморозкой из морозилки, и полегчало, Лимба даже подумала – обошлось. Нет. Кожа вспухла все равно. Пока молча долго держали пакеты, мазались противоожоговой мазью, бинтовались и переодевались, обе, конечно, вылетели из графика. Больно было дико, хотя ожог – так, пара пятнышек, а каково же маме? Но та даже не морщилась, будто у нее в крови с рождения обезболивающее циркулирует. Побледнела только. То ли заодно учит стойкости, то ли у нее мысли по работе заняты чем-то таким, что хоть целиком кипятком ошпарься – все не важно, забинтуйся как мумия и иди на работу. А тут только коленки, ерунда какая. Но таблетки какие-то она выпила две штучки, а Лимбе дала одну. Отпустило на середине дороги до школы, а то правда идти было больно, особенно когда юбкой задевает. Хорошо, что мама сегодня на служебной машине, и не за рулем, водитель есть, не надо ногами шевелить, когда педали переключаешь… А вообще школа просто оазис по сравнению со взрослой-то жизнью. Хотя кому как. Вон, кроме взрослых, которые куда-то мчатся, полно бездельников, которые никуда не спешат. Значит, никому и нигде не нужны.

Во-вторых, опоздав, Лимба нарвалась на завуча. Ну вот все эти женщины были нормальными, тетеньки как тетеньки, уставшие уже только навсегда, а эта… Правда демоница из ада. Выставили оттуда, потому что и там всех допекла. Маленькая, даже на каблучках ниже старшеклассниц – именно рост, что ли, ее расстраивал? Да какая разница, какой у человека рост? В общем, даже учителя ее сторонились. Что она делала в школе – непонятно, полезного дела никакого, вроде составления расписания или встреч с родителями, за ней не замечалось, она даже никаких уроков не вела, так, стучала каблучками по этажам, всегда с волосами, выкрашенными в гуталиновый цвет. Муха-Цокотуха такая. В седьмом классе в приступе подросткового протеста, типа флешмоб против унылой формы, Лимба, Глина (тогда еще с ней можно было если уже не дружить, то хотя бы ладить) и еще несколько девчонок пришли в школу в цветных джинсах: Глина в бирюзовых, девчонки в розовых, желтых и зеленых, а Лимба, конечно, в лиловых – боевой цвет Бастинды. Ох, что было. За пять минут Цокотуха довела всех, кроме Лимбы, девчонок до водопада соплей и слез, а потом проволокла сквозь галдящие этажи в кабинет директора. У той, оторвавшейся от вороха бумаг с печатями, был взгляд: «Господи, за что мне еще и это», и дело кончилось молниеносным выговором и замечаниями, но когда шмыгающих девчонок выставили из кабинета, Лимба задержалась и успела услышать, как выволочку директор устраивает уже Цокотухе, мол, зачем отвлекать ерундой, когда можно разобраться на своем уровне и так далее. Цокотуха вылетела – и наткнулась на Лимбу. И опять началось. Правда, не родился еще тот человек, кто довел бы Лимбу до слез, когда она включала режим «Бастинда» – а вскорости на день Восьмого марта они с девчонками опять поголовно пришли в цветных штанах и отплясывали на сцене в своем убогом хореографическом номере. С очень сладким чувством мести, потому что Цокотуха сидела прямо перед сценой. С немного ядовитым, приторным этим чувством мести, как с одной огромной, весело пенящейся бутылкой газировки на всех, которую все нормальные мамы запрещают пить, потому что там «химия» и сахар. Цокотуха хлопала, улыбаясь на их разноцветные тощие задницы, как скелет из кабинета биологии. Убогая, в общем, месть.

С тех пор, вот уже четвертый год, эта мелкая демоница все время пробовала ее на прочность. И сегодня заставила писать объяснительную. И, хоть Лимба написала всего два слова: «Опоздала, признаю», на первый урок она так и не попала. Зато можно надеяться, что ее терпеливое спокойствие, как и лиловый браслетик, испортило день и Цокотухе. Забыть? Помнить? Наверное, от этой глупой злой женщины через много-много лет в памяти останется что-то вроде звука-образа, как мелкая тупая муха бьется башкой в стекло, и все. Полно таких людей, хорошо, что школа и дает уроки и в том, как ладить с такими мухами. Права мама, главное в таких случаях – два «В», вежливость и выдержка.

Четверговые неприятности продолжались тем, что, в-третьих, Мордестина на алгебре после проверки их вчерашней самостоятельной свалилась в окоп депрессии и выбрасывала оттуда индивидуальные задания прицельно, как боезапас: кому гранату, кому мину, кому бомбу. Верхомудрову – всего лишь хлопушку, лишь бы решил: наверное, Мордестина – самая справедливая из школьных демонов. Еще, зараза, и секундомер включила. Кто-то из девчонок начал тоненько подвывать, но быстро заткнулся. Лимба ушла в обезвреживание своей бомбы, но краем глаза замечала, что Ирга со своим заданием управляется быстро, и цифры и иксы вылетают из-под ее ручки ровными строчками синего бисера. И она успела сдать свой листок до сигнала таймера. Все успели, кроме Верхомудрова и Пончика – как обычно. Это только когда Пончик сидел с ней, то успевал, вернее, Лимба успевала и свою мину обезвредить, и его простенькую гранатку на черновике решить, ему только списать оставалось… Господи, зачем ей это было надо? Благотворительность? Лучше уж собачьему приюту помогать.

За окном, ничего не зная о сентябре, жарило с неба солнце, веселилось в пухлой листве больших деревьев школьного скверика, сквозь качающиеся на сквозняке жалюзи резало свет в классе на мелкие танцующие, аж голова кружится, ломтики; как ошалелые, орали и дрались под раскаленными оконными карнизами воробьи. На биологии весь класс растаял, как коробка с эскимо на солнце, растекся по партам – учительница, Ю-Ю, Юнона Юрьевна, написала на доске задание и куда-то убежала, скорей всего, деньги с коллег на что-то собирать, на юбилей там или на похороны. Сейчас смысл был – только заняться математикой, и Лимба вытащила алгебру. Саднило под повязкой ожог. Посмотрела вокруг – все заняты своим, только не тем, что написано на доске – все знали, что Ю-Ю потом «забудет» проверить, ей не до того. Ей главное, чтоб на экзамен по биологии никто не записывался, а оценок она раз в месяц по устному опросу наваляет, у нее вон тетрадка на столе валяется с этими опросами, давно кем-то из предыдущих выпусков постранично сфотографированная и слитая в чат школы. А может быть, даже ею самой – ведь нет мороки и двоек тоже нет. Открываешь файл и отвечаешь, слава коллективному интеллекту. Хочешь знать биологию на самом деле? Ну-ну.