Ольга Аникина – Бык бежит по тёмной лестнице (страница 18)

Глава 7

Проклятые в аду

Ботва был именно таким человеком: встретишь его один раз – и всё, уже не забудешь. Потому-то женщины всех возрастов вились около него стаями, да и парни от них не отставали. Сашенька, та самая, с розой на затылке, считалась его официальной девушкой и всегда следовала за ним по пятам, но это не отпугивало его поклонниц: во-первых, Сашенька училась на курс младше, а во-вторых, на свете не было такой силы, которая могла бы удержать Ботву в узде.

Я близко познакомился с этой парочкой осенью, уже после того как более-менее пришёл себя после поражения на экзаменах в Худаке. Я учился в другом институте и работал в мастерской, там я пытался делать фазовку для моей пилотной анимации.

Ксеня-чан позвонила первая, у нас завязалась телефонная болтовня. Она позвала гулять – я пришёл, и новая знакомая чуть ли не силком потащила меня в мастерскую на втором этаже Худака, где они втроём – Ксеня-чан, Сашенька и Ботва – иногда тусовались по вечерам. Каким образом эти двое девчонок, что поцапались на экзамене, сделались приятельницами – мне неведомо, но с девчонками такое бывает.

Через охрану я прошёл нелегально, по чужому пропуску – новая подруга сунула его мне в руку. По этому пропуску я долго ещё проходил через охрану и тусовался по вечерам в мастерских чужого вуза, вход туда был открыт до самого позднего вечера, но только для избранных. Потом я этот пропуск где-то продолбал, но моя морда в Академии уже примелькалась, и знакомые охранники пускали меня просто так. А потом сделали систему турникетов, но к тому времени наша компания уже распалась.

Мы поднимались в мастерскую, и я смотрел по сторонам с наблюдательностью Кэнсина[30], которого пустили переночевать в дом люди из Токугавского сёгуната – я был уверен, что пустили меня сюда в первый и последний раз. Вот голубая фреска с кудребородым апостолом в сине-алой одежде. Слева от фрески, верхний край которой уходил в потолок, – маленькая дверь с жёлтым треугольным значком посередине: «Не курить: No smoking» – в общем, чистый постмодерн. А вот полукруглое каноническое изображение Христа-вседержителя в синем плаще и на золотом фоне: под копией иконы спокойно себе висит батарея отопления старого образца, выкрашенная облезлой светло-бежевой краской.

Помню, как мы вошли в мастерскую – она тогда показалась мне меньше, чем я предполагал, – помещение было заставлено подрамниками, завешано драпировками. Его, наверное, не ремонтировали лет десять, а то и двадцать. Пахло пылью и скипидаром. Верхний свет пока не зажигали – в шесть вечера было ещё довольно светло, – но две икеевские лампы на прищепках, закреплённые на вертикальных штангах, освещали деревянный стол с тёмным керамическим блюдом. На блюде лежали яблоки – жёлтые, с красными брызгами на блестящих боках.

Я увидел тех двоих: Сашеньку, бодро малюющую что-то на холсте, и Ботву – он сидел на полу у неё за спиной, рядом с неаккуратно сдвинутыми к стене старыми подрамниками. Ботва снова был одет в чёрное, щека с наколкой с моего места была не видна, но и без того вид у него был пугащий; такая аура держалась вокруг него всегда – и когда он глушил свой «Адреналин-раш», и когда не глушил; это было его собственное душное биополе, мало кто мог долго его выносить.

Парочка нас упорно не замечала – мы тоже к ним не лезли. Ксеня-чан показала недоделанную работу – тоже яблоки, как и у Сашеньки, чуть в ином ракурсе. Я должен был посмотреть на холст свежим взглядом и сказать, что здесь не так. Через несколько минут мы нашли ошибку и Ксеня-чан сунула мне в руку кисть:

– Исправишь?

– Почему я? – Предложение звучало более чем неожиданно. – Это же твоя работа. Кто из нас поступил в Худак?

Девушка нетерпеливо дёрнула меня за рукав.

– Просто исправь. Я заплачу.

Я пожал плечами и попросил фартук.

– Так и знала, что всё это не моё, – сказала она, уступая мне место. – Весь этот скучный академизм.

– Ты просто не знаешь основ. – Я закатывал рукава. – Как ты вообще прошла отбор?

– Основы – вещь относительная. – Ксеня-чан принялась завязывать фартук мне на поясе, сзади. – Например, древние китайцы, те вообще с перспективой по-особому обращались. Она у них была подвижная, ясно? Посмотри любой свиток, там вообще речи не идёт ни о каком реализме.

– Тоже мне, новость. Кубисты писали так же.

– Твои кубисты допёрли до этого аж в двадцатом веке. – Она с силой затянула узел у меня на спине. – И допёрли не своим умом. А китайцы так работали всегда. И метод создали на десять веков раньше. Вот, например, что такое «теория трёх далей»? Ты и понятия не имеешь!

Она была права, про три дали я слышал впервые.

Сашенька колдовала над картиной в нескольких шагах от меня. Казалось, чувак с наколкой на щеке даже не смотрел, как работает его девушка; взгляд его был направлен в окно, и, хотя сегодня там не было дождя, на мгновение мне почудилось, что дождь есть: словно один его взгляд был способен переменить погоду.

Потом, не поворачивая головы, он сказал подруге:

– Блик не туда.

И потом, через паузу, снова:

– Не туда.

Наконец он вздохнул и сказал:

– Отойди.

Девушка отступила на два шага назад и нахмурилась.

– Скатывается.

Лежащее на переднем плане яблоко и в самом деле «скатывалось» с поверхности картины: казалось, ещё немного – и оно упадёт прямо на пол.

– Бесполезно, – сказал парень, и девушка послушно отошла. Она взяла с подставки тряпку для вытирания краски и принялась чистить кисти. Эмоций на её лице я не заметил.

Парень поднялся с пола, подошёл к картине.

Я думал, девушка отдаст ему свою кисть, но в руке у чувака был мастихин. Парень сделал несколько широких движений, и большая часть только что наложенной на холст краски осталась на металлическом ребре. Девушка выглядела бесстрастно; она отвернулась и просто вытирала кисти. А вот лицо парня вдруг ожило. В его глазах что-то мелькнуло, и он сделал ещё пару движений, прищурился, наклонил голову, на секунду замер. Ещё два-три движения, остановка. Ещё.

– Пойдёт, – сказал он наконец и передал мастихин девушке.

Мы с Ксеней-чан подошли посмотреть. На холсте вместо яблок появилось корявое осеннее дерево со сломанной веткой, на которой, если напрячь фантазию, можно было различить расправившую крылья птицу.

– А всё почему? – Услышал я голос чувака с наколкой на щеке. – Потому что я грёбаный гений.

Интонация, с которой это было сказано, не оставляла никаких сомнений: перед нами стоял действительно он. Гений и дракон.

Ботва был старше нас на два года, он приехал в Москву из Улан-Удэ, и с него почему-то сдувал пылинки весь преподавательский состав. Это было всё, что мы о нём знали, пока тусовались в Худаке. Рассказов о семье Ботва избегал, потому что образу «внечеловека», как он сам себя называл, не могла соответствовать никакая реальная биография.

Уже в юности некий бурятский олигарх купил две работы Ботвинского за баснословные деньги, и этих денег хватило на всё: и на поступление, и на съёмную квартиру в районе метро «Водный стадион». Мы ещё были первокурсниками, а одна работа Ботвы уже висела в музее – то ли в Нижнекамске, то ли в Елабуге; музей маленький, но разве это для нас имело значение? Через два года этот музей взял у него ещё одну картину и предложил устроить собственную выставку. Работу, после которой ему предложили выставку, Ботва писал уже во времена нашего с ним знакомства. Он хотел изобразить злого духа в технике граттаж: выцарапывал контур изображения с помощью бутылочного осколка. В этом «Злом духе» Ботва показал себя таким, каким он и был: гениальным, сильным, самовлюблённым и жестоким – а у нас имелась возможность в этом убедиться, когда вскрылись особенности его отношений с девушками. Бывали периоды, когда Ботва слетал с катушек; одна девушка после свидания у Ботвы на квартире даже заявила на него в полицию, но дело в итоге замяли. Сашенька тоже была в курсе, но казалось, что эта особенность бойфренда не пугает её, а даже заводит.

Со способами передачи замысла и художественными техниками Ботва тоже экспериментировал; с его подачи все в нашей компании хотя бы один раз попытались нарисовать картину вином или тёмным пивом, огнём или нитками. Он научил нас делать специальную пластичную бумагу из упаковок для яиц, обойного клея и старых журнальных страниц: в состав печати по глянцу входит свинец, вот он-то и был важным компонентом в этой смеси. Бумажную массу следовало измельчить в пыль, размочить в воде, смешать с обойным клеем. Получившуюся субстанцию, рыхлую и серую, похожую на тесто, скалкой или бутылкой мы раскатывали на полиэтилене в плоский блин, и сделать это нужно было быстро, потому что если добавишь слишком много клея, тесто мгновенно застынет на воздухе. Незастывшему блину можно было придать какую угодно фактуру; на нём прекрасно отпечатывалась поверхность предметов. Однажды Ботва сделал серию картин на такой бумаге: отпечатки подошв разных людей. Он назвал эту серию «Время». Он придумал её, чтобы «почувствовать время внутри себя». Потому что время, как и человеческие шаги, фрагментарно.

Лука Синьорелли был темой курсовой работы по монументалке у Сашеньки и Ксени-чан.

В программе обучения кроме самостоятельной работы значился пункт: работа с материалом. Преподавателем у их потока был бородатый дядька, его фамилию я забыл, а студенты звали его просто Михлыч. Михлыч предложил студентам самим выбрать тему и произведение, с которого всем курсом нужно было сделать серию монументальных картин. Готовые потом вывешивали в коридорах Академии. Ребятам захотелось работать весело и с огоньком – и они выбрали тему «Божественной комедии» Данте. Преподаватель чуть-чуть подкорректировал идею, и в качестве референса была взята фреска Луки Синьорелли «Проклятые в аду».