Ольга Аникина – Бык бежит по тёмной лестнице (страница 17)

Мы добрели до низины, где лежал небольшой пруд с невысокими бетонными парапетами и ступенями, ведущими к воде. На ровной поверхности склонов вовсю зеленела трава, по прозрачной коричневой воде плавало семейство уток.

Ксеня-чан закурила. Я снял куртку, сложил её вдвое, сел на ступеньку и, пока моя бывшая жена молча курила одну за другой, достал скетчбук и, расчертив два разворота на кадры, набросал четыре эпизода истории из жизни личинок, которые приползли в госучреждение разводиться.

– Покажи. – Ксеня-чан села рядом и потянула на себя лист. – Вон той хрущихе паричок нарисуй. Напудренный, с косичкой.

Я добавил парик.

– Надо ещё эпизод, как личинки проползают под арочкой «Совет да любовь». Так ме-едленно ползут.

– И подпись: жили долго и счастливо…

– И развелись в один день.

Я нарисовал арочку. Ксеня-чан забрала у меня скетчбук.

– Огонь, – удовлетворённо сказала она. – Выкладывай. Миллион просмотров обеспечен. Не хочешь? Тогда я сама.

Ксеня-чан достала телефон и сфотографировала наброски.

– Эй, алё! – Я попытался отобрать у неё телефон, но она отпрыгнула на пару шагов. – Закончу нормальный лайн, тогда выложу! Будь человеком, ничего не делай!

Подруга показала мне язык.

– Я и так личинка бесправная, – заявила она. – Мне и так фигово. Могу я хоть портретик свой расшерить?

– Не готово же!

– Пофигу, уже запилила, – сказала подруга и добавила: – Можешь не лайнить. У тебя наброски лучше выходят.

И сунула мне под нос экран, где мои кавайные личинки поползли в сеть набирать миллион лайков.

Возможно, так оно и было: я и сам замечал, что наброски у меня очень часто получались хорошо, а готовые работы – далеко не всегда. Наверно, потому что набросок – это расходник, ничто, фитюлька. Спортплощадка, чтобы размять мышцы. А чистовик – это серьёзно. А когда наступает «серьёзно», рисунок может неожиданно сдуться изнутри и превратиться в собственную тень.

Я спросил Ксеню-чан, а как насчёт «Явления Христа народу» художника Иванова – той картины, что висит в Третьяковке. Подруга наморщила лоб и согласилась: в этом что-то есть.

Каждый квадратный сантиметр большой картины вылизан осторожной кистью, смотреть тошно: сразу думаешь о том, кого автор копировал, Рафаэля, что ли? А наброски, те, что развешаны вокруг, – чистый огонь и полёт. Может, кто-то видит этот огонь и в большой картине – но я нет, не вижу.

Ксеня-чан снова нырнула в экран и победно вскрикнула:

– Вау! Это бомба. За десять минут семьдесят пять лайков и четыре расшера. Открой Инсту[27], сам посмотри!

Настроение у моей подруги поднялось, а, собственно, затем я и рисовал. Я залез в Инсту[28]. Лайки и расшеры впечатляли.

– Что происходит? – Я почесал затылок. – Я вешал крутые арты из набросков к «Парусам» – нифига. А ты – бросила в сеть какую-то недоделку, и народ пищит от восторга. Я чего-то не понимаю?

– Ты многого не понимаешь. – Ксеня-чан села обратно на прогретый солнцем камень и хлопнула меня ладонью по плечу. – Говорю же: я гениальный маркетолог. И если нарисуешь мой проект про собак…

– Ой, всё.

Я поморщился и поскорее открыл приложение мейла – на почту секунду назад упало какое-то письмо.

Открыл и застыл на месте.

– Эй, – я ткнул подругу в плечо. – Погляди-ка.

Она взяла у меня телефон, прищурилась и стала читать. По мере того, как она читала, глаза её всё сильнее округлялись.

«Здравствуйте, Алексей, – писал мне незнакомец. – Ваша информация меня заинтересовала, но ещё больше заинтересовали меня Вы сами. В моей коллекции есть несколько спорных полотен. Если Вы действительно специалист по творчеству Николая Кайгородова, в чём у меня нет причин сомневаться (справки о Вас я уже навёл), предлагаю следующее.

Как Вы смотрите на то, чтобы ознакомиться с моей частной коллекцией? В ней важное место занимают несколько полотен Вашего учителя, но есть и вещи более любопытные. Есть Зверев, Ситников, Булатов. Мне кажется, Вам было бы небезынтересно.

Я же, в свою очередь, хотел бы получить Ваше экспертное заключение, в частности, насчёт одной интересующей меня работы художника Кайгородова. Я постоянно живу в Швейцарии, но, возможно, у Вас имеется итальянская виза и Вам будет удобнее прилететь в Италию? В Альвиано, недалеко от Рима, у моего сына есть дом, и там как раз в данный момент находится часть моей коллекции. К сожалению, время сейчас такое, что долгосрочное планирование выглядит неэффективным; поэтому если Вы согласитесь в ближайшие дни прилететь в Рим или в Лозанну, я смогу уделить Вам один-два дня в своём расписании. Жду Вашего ответа.

Если ответ будет положительный, я готов оплатить Ваши дорожные издержки ввиду того, что попытался так бесцеремонно поменять Ваши планы. Вы можете прислать мне данные своего паспорта и желательные даты вылета из Москвы, и мы сочтём Ваш ответ положительным».

Под письмом стояла подпись, которая мне совершенно ни о чём не говорила, и поисковик про этого человека не выдавал никакой информации.

Мы с моей подругой переглянулись.

– Поедешь? – Глаза у неё загорелись.

– А давай вместе? – предложил я. – На мошенников не похоже – но вдруг?

Подруга выразительно постучала мне кулаком по лбу.

– Ты о чём вообще? – сказала она. – У меня в Москве издательство без присмотра. Я и по работе из-за мамы вырваться не могу, а ты: в Италию… И шенген просрочен. Нет уж. Тебя зовут – ты и едь.

Она вдруг нахмурилась.

– Оппа́, а виза у тебя точно итальянская?

– А какая ещё? – Я пожал плечами. – Зачем-то продлил.

– Почему этот коллекционер в курсе твоей визы? – Лицо моей подруги на секунду стало обеспокоенным, но потом беспокойство пропало. – А, пофиг. Зовут – езжай. Тем более нахаляву. По Европе погуляешь, красота! Откажешься – никуда больше не пригласят.

– А если…

– Просто езжай! – Она толкнула меня плечом с такой силой, что я чуть не упал. – Загран с собой? Тогда хоть завтра лететь можешь. Прямо из Минска.

Паспорта лежали во внутреннем кармане куртки, а на куртке я сидел – всё моё было при мне.

– Коллекционера нельзя пробить через интернет. – Я снова попытался ввести имя и фамилию адресата в поисковик. – Странно. Меня-то он пробил на раз-два, даже про визу знает.

– Богатый человек, светиться не хочет. – Ксеня-чан пожала плечом. – Юрфирму я вчера погуглила. Нормальная фирма, есть филиал в России.

Я запустил пальцы в волосы.

– Одному ехать как-то… – Я подыскивал слово, слово не подыскалось. – Давай сделаем тебе визу, подождём с недельку.

– Я вообще-то сейчас в отношениях. – Ксеня-чан прищурилась, краешки губ её напряглись. – Всё обломать мне хочешь? Не выйдет. Это ведь тебе нужна картина? Мне-то она не нужна.

– Вот же мелкая! – Я встал с бетонной ступеньки, поднял куртку и отряхнул её. – Попроси меня о чём-нибудь…

– О чём просить-то? – Ксеня-чан потянулась. – И так ничего для меня не делаешь.

Я ещё раз перечёл послание. Сложно было предположить во всём этом какое-то двойное дно. Между тем гугл-карты говорили, что Альвиано находится на расстоянии часа езды от Рима на поезде в том же направлении, что и Орвието – единственное место, где мне удалось побывать во время моей предыдущей (и единственной) поездки в Италию. А итальянская виза… Что за чушь, сказал я себе. Такое бывает только в дорамах[29]. В обычной жизни никто никого по базам не пробивает, тем более такого дятла, как я.

– Орвието помнишь? – спросил я подругу.

– Ещё бы.

Мы помолчали; я знал, о чём сейчас думает она, а она – с точностью могла бы пересказать мои мысли, если бы её об этом, конечно, попросили.

Потому что есть на свете вещи, которые связывают людей гораздо крепче, чем штамп в паспорте.

Иногда это вещи весёлые, но чаще – грустные, болезненные, они касаются чего-то такого, что хочется спрятать поглубже, в дальний отсек памяти. Но если человеку удаётся избавиться от таких воспоминаний, сначала такой человек теряет свою плотность и непрозрачность, потом – контуры, а после и вовсе пропадает, полностью. Мне вообще с некоторых пор кажется, что в жизни гораздо важнее не то, что вы приобрели, а то, что потеряли. Именно мерой потерь и ценой этих потерь измеряется глубина человеческой души – или что там у нас внутри, какая-то другая бессмертная матрица?

Солнце грело почти по-летнему, но воздух плыл сквозь нас волнами: одна тёплая – другая холодная.

– Какие планы? – спросил я Ксеню-чан, надевая куртку.

– Нарисовал?..

Я кивнул.

Ритуал, который мы с ней сами себе придумали, был очень простым. Каждую весну мы должны приходить куда-нибудь к воде – к реке или к озеру – и жечь на берегу два карандашных портрета.

Первые два года такой портрет был только один, а вместе со мной и Ксеней-чан в этом участвовал ещё и Ботва – но потом всё стало так, как стало.