Ольга Аникина – Бык бежит по тёмной лестнице (страница 15)

Лёгкость, с которой Ксеня-чан шла вперёд, принимала решения и отказывалась от них, впечатляла меня и восхищала. Но были две вещи, к которым она относилась с неизменной серьёзностью, и в моём понимании они взаимно исключали друг друга: первой была болезненная, сродни животной привязанности, любовь к своей семье, вторая – идея человеческой свободы и независимости.

Полное принятие близкими людьми любого Ксениного начинания упало на благодатную почву: девочка выросла в заботе и любви, а забота и любовь превратились внутри неё в энергетические ресурсы огромной мощности – любовные урановые залежи. Запас этот был неисчерпаемым – сколько бы она ни разбазаривала его, он неизменно пополнялся сам по себе. Мне всегда было любопытно, в каких условиях вырастают люди, у которых в жизни присутствует такое количество любовей. У меня-то самого их было – раз-два и обчёлся, кстати, насчёт «два» я, если честно, даже не вполне уверен.

– В детстве, если я падала и разбивала коленку в кровь, мне почему-то становилось ужасно страшно. Я орала благим матом и неслась во двор, а все домашние бросали свои дела и сбегались ко мне. Утешали, кормили вкусненьким – особенно дед и бабушка. Даже прабабушка, пока была жива, ковыляла через весь дом со своей палкой и тащила мне полные карманы конфет.

Особенно крепко моя подруга была привязана к деду, который, по сути, заменил ей отца. В четырнадцать лет, получая паспорт, Ксеня-чан, никому не сказав, сменила бабушкину и мамину семейную фамилию Огородникова на другую, дедушкину – Кейтель. Вся семья была в шоке, особенно дедушка, который, узнав об этом, заплакал, как ребёнок.

– За фамилию его всю жизнь шпыняли, – объясняла подруга. – Это самое малое, что я могла для него сделать.

Она рано научилась подмечать гнильцу и обтекаемость правил, по которым люди объединяются в группы. Когда тебе ещё нет двадцати, мир взрослых людей выглядит для тебя пугающим вовсе не потому, что в нём нужно действовать самостоятельно, а из-за той лавины информации, которая накрывает тебя с головой, и ещё – из-за бесконечного множества истин. Возможность сделать карьеру и заработать деньги напрямую зависит от той конкретной правды, которую человек выбирает, независимо от близости этой правды к морали и милосердию. Мы все по-разному переживаем кризис такого понимания. Вот и Ксеня-чан: в какой-то момент она осознала, что единственный способ сохранить своё «я» в лицемерном взрослом мире – просто брать и протестовать. Это и была Ксенина Вторая Важная Вещь (все три слова с больших букв): «Свобода Личного Мнения». Однажды она призналась, что были времена, когда она участвовала в разных митингах и парадах, только чтобы выработать в себе это качество – способность пойти наперекор. Неважно, против чего.

Помню, как моя подруга вступила в организацию, которая занималась сбором средств для беженцев, пострадавших в результате военных конфликтов. Однако, как я понял позже, помощью беженцам дело не ограничивалось. Время от времени Ксеня-чан ходила на мероприятия, никак не связанные с волонтёрством: во время первой летней сессии в две тысячи десятом году она стояла у памятника Пушкину и митинговала за принятие закона о трудоустройстве молодёжи. Осенью того же года она стояла на Болотной площади с плакатом «Спасём белого медведя», а следующей зимой на той же самой Болотной она стояла с антиправительственным плакатом.

В две тысячи десятом руководство Худака выселило иногородних студентов из общежития, организовав ребятам двадцать комнат в общаге другого вуза, но на следующий год контракт с этим вузом не продлило и не организовало обещанный ремонт в старом корпусе. Ксеня-чан и ещё пятнадцать человек вышли митинговать к зданию Минобразования и науки и провели там чуть ли не половину лета, и это при том, что моей подруге самой было где жить.

Мне всегда казалось, что Ксеня-чан подсела на политические акции примерно так же, как наш общий друг Алик Ботвинский подсел на энергетические коктейли: оба могли нормально существовать без своего горючего, но если в пределах доступа имелся хотя бы глоток заветного топлива, их глаза блестели совершенно по-особому.

Я не сомневался, что в прошлом году Ксеня-чан поехала в Минск не только из-за матери. Социальная активность тоже наверняка сыграла роль – тогда по Беларуси прокатилась волна беспорядков. Не знаю, каким образом Ксене-чан удавалось ходить на митинги и не пугать своей деятельностью нервную Тамару Антоновну – очевидно, ей помогала врождённая способность лихо врать и выкручиваться из щекотливых историй.

– Я «враль профессиональ», – говорила подруга. – Если б ты написал столько же сочинений про дедушку, сколько их написала я, ты врал бы так же хорошо и без запинки.

Что ж, она словно в воду глядела. Я и в самом деле написал сочинение про её дедушку, и это сочинение даже принесло мне короткий успех – если вообще возможно говорить о каком-то успехе в нашей крохотной отрасли. И хотя большая часть сочинения была выдумкой – в отличие от других своих проектов, свой комикс я всегда считал документальным.

Ксенин дедушка умер задолго до моего знакомства с его внучкой, но так уж сложилось, что этот человек сделался для меня знаковой фигурой. Немецкий солдат по имени Антон Кейтель стал главным героем первого и, на настоящий момент, единственного комикса, который я нарисовал с начала и до конца полностью сам – и как художник, и как сценарист. Графическая повесть на семьдесят две страницы называлась «Возвращение немецкого солдата» и вышла тиражом пятьсот экземпляров. Первое издание раскупили – и Ксеня-чан решилась на второе. Его тоже почти полностью смели с сетевых прилавков, несмотря на то, что многих читателей этот проект возмутил до глубины души и среди них нашлись такие, кто лил на меня ушаты грязи и советовал сдохнуть раньше, чем разъярённые ультраправые граждане поймают меня где-нибудь в подворотне. Они вычитали в моей работе сочувствие и даже симпатию к фашисту-дезертиру, и, в общем-то, недалеко ушли от истины.

Девятнадцатилетний Антон Кейтель[24] хоть и был всего лишь однофамильцем немецкого главнокомандующего, но тоже однажды пошёл воевать за родину, а его родиной была, понятное дело, Германия. Родился Антон в маленьком городке, в семье потомственных строителей – плотников, или что-то в этом роде. Так и не доехав до фронта, он испугался (а может, усовестился) и дал дёру – пытался сбежать через Минск в Польшу, а оттуда в Швейцарию. Несколько месяцев он отсиживался в подвале, где его приютила белорусская семья, но то ли соседи донесли, то ли сам он засветился – в итоге Кейтель попал в советский плен в сорок третьем. В сорок восьмом для пленных была объявлена амнистия, но он так и не уехал на родину. Будучи уже в летах, в начале шестидесятых бывший военнопленный, отсидев положенный срок в русских лагерях, мирно зажил с молодой женщиной из Минска из той самой семьи, что укрывала его во время войны. Немецкую фамилию бабушка Ксени-чан не взяла и официально брак не регистрировала – опасалась последствий.

От простого рабочего Антон Кейтель дослужился до прораба, но без высшего образования дальнейший карьерный рост был ему заказан. О своей прежней семье Ксенин дедушка не вспоминал до самой старости, и только перед смертью предпринял единственную попытку отыскать немецкую родню, и эта попытка закончилась ничем.

Каждое лето до пятнадцати лет Ксеня-чан ездила к старикам на дачу в белорусские Колодищи, что неподалёку от военного городка. Подруга рассказывала, как по просьбе знакомых дед безотказно и почти всегда бесплатно в свободное время выполнял строительные работы в агрогородке, где у Огородниковых имелся крохотный дачный домик и шесть соток земли. В любое время дня и ночи Кейтель бежал на помощь соседям – ремонтировать крышу, ставить новую теплицу, устанавливать хомут на трубы. И в минском доме, и в Колодищах дед был незаменимым человеком: и столяром, и слесарем, и сантехником, но соседи, если решали, что нужно обратиться за помощью к Антону Кейтелю, произносили фразу, которая выбешивала Ксеню-чан до такой степени, что у неё сжимались кулаки и от гнева тряслась нижняя челюсть:

– Иди немца попроси.

И «немец» никогда не отказывал.

Ксеня-чан хранила его фотографии; дед дожил до восьмидесяти двух и умер только в две тысячи четвёртом, на три года пережив жену. Со снимка смотрел жилистый старик со светлыми глазами и белыми густыми бровями; щеках и на лбу его лежали старческие тёмные пятна, кожа туго обтягивала его скулы, нос и подбородок.

Когда Ксеня-чан была маленькая, семейная история от неё скрывалась. Тамара Антоновна, в детстве не раз пострадавшая из-за отцовского прошлого, сделала всё, чтобы её дочка, если уж ей суждено было появиться на свет, жила свободной от подобного груза. Тамаре Антоновне удалось поступить в московский вуз – она просто поставила прочерк в графе «отец». До того как наступили сложные времена, женщина несколько лет проработала инженером, и в последний год существования Советского Союза ей как матери-одиночке выделили небольшую однокомнатную в Бабушкинском районе, напротив станции Лосиноостровская.

После того как мать Тамары Антоновны умерла, дачу под Колодищами сдавали за копейки родне каких-то соседей – те хотели было выкупить участок, но Ксеня-чан заупрямилась, и мать пошла у неё на поводу. Дед переехал в частный дом престарелых, неподалёку от бывшего своего дачного хозяйства. Всегда подтянутый и крепкий старик, которого не сломили ни плен, ни лагеря, начал быстро стареть и слепнуть. Перед самой смертью он написал повторный запрос на поиск родственников. Пришёл ли ему ответ, ни Ксеня-чан, ни её мама не имели понятия.