Ольга Аникина – Бык бежит по тёмной лестнице (страница 14)

Обе мои знакомые – и «лысая» и «зеленоглазая» – на этот раз заняли этюдники в другом конце зала. Лысая прошла мимо и выбрала место напротив подиума. «Осама Тэдзуки» в фартуке, витающая теперь где-то в облаках, встала справа напротив подиума. Я был разочарован таким равнодушием, я рассчитывал на большее.

Пока мы работали, снаружи начался ливень. Потом пришло время покидать аудиторию, а на улице уже потемнело, словно сутки прибавили часов пять или шесть, – было шумно, как будто кто-то непрерывно возил по асфальту огромной мокрой кистью с синтетическим волосом. Мама всегда говорила: утренний дождь до обеда, а дневной до самой ночи. Я привык носить с собой зонтик, и сегодня он тоже лежал на дне моей сумки, но даже с зонтом идти по мокрой улице до метро было неохота.

Под античным портиком столпились люди, пережидая дождь. Выбрав свободное место возле колонны, я очутился рядом со стоящей в обнимку парочкой. Оба они были одеты в тёмное – высокий молодой человек укрывал миниатюрную девушку полой длинного кожаного плаща. Приглядевшись, я узнал в девчонке свою недавнюю знакомую: трудно не заметить красную розу на бритом затылке.

Парень в плаще был на голову выше её, да и меня тоже, на пару сантиметров. Лицевой череп у него был широким и плоским, с рельефными скуловыми костями и жёсткой линией нижней челюсти. Над тонкими губами лежал тёмный штрих или тень, глаза были узкими, с отчётливым третьим веком. Коротко стриженая прямоугольная голова, островок жёстких вьющихся волос нависал над высоким, покатым лбом, но главное, что бросалось в глаза, – во всю правую щёку – хорошо прорисованное «Fuck you», наколотое готическим шрифтом. Парень был заметно старше нас, одной рукой он прижимал к себе подругу, а в другой держал сигарету и выдувал дым через ноздри прямо на её бритую макушку. Казалось, девчонка нежится в дыму и нарочно подставляет под него голову.

Я стоял у той же колонны, но парочка меня не видела. Парень смотрел на дождь и курил, а девушка льнула к его груди, укрывшись полой кожаного плаща.

Зеленоглазая вышла под дождь в дурацком полиэтиленовом дождевике, таком, в каких по лесу ходят грибники, потом ещё и зонт над собой раскрыла – грибник на моих глазах превратился в гриб и пошлёпал по лужам. На ногах у девчонки были ярко-розовые китайские резиновые кроксы.

– Что за кринжа? – Голос парня звучал равнодушно, но я видел, как заинтересованно он проводил взглядом пару розовых грязных галош.

– Фиг знает. На курсы ходила. – Девушка отвечала нехотя. – Фамилия у неё немецкая, как у эсэсовца.

– Гитлер?

– Сам ты Гитлер, – засмеялась девчонка. – Вспомню – скажу.

Парень достал из кармана пачку, протянул девушке, закурил сам и снова одной рукой приобнял крохотную партнёршу. Теперь она стояла прижавшись к нему спиной.

– Вообще-то мне пох, – деловито сообщил чувак через полминуты и громко выдохнул дым в затылок девушке.

– И мне, – ответила роза.

Дома я залез на сайт института в раздел для поступающих. Там были выложены фамилии всех абитуриентов, списками по каждому направлению. Среди поступающих на монументальную живопись имелась только одна девушка с немецкой фамилией – Ксения Кейтель. Без сомнения, мою новую знакомую звали именно так.

Та парочка возле колонны потом тоже сыграла в моей жизни немалую роль; сошлись мы благодаря Ксене-чан. Звали их Ботва (он учился курсом старше) и Сашенька, и через пару месяцев если бы кто-то меня спросил: чувак, а у тебя есть друзья? – я бы назвал этих троих.

Какой была обстановка на экзамене по композиции, я помню смутно. Мы рисовали треугольный тимпан для фронтона здания – в него следовало вписать произвольный натюрморт из определённых предметов, предложенных комиссией: палитра, кисть, циркуль, книга, лекало. Можно было добавлять любые дополнительные элементы, но из предложенных мы должны были выбрать не менее трёх. Я изобразил какой-то классицизм и снова остался недоволен своей работой. Ко дню последнего экзамена я, кажется, начал уставать – на меня накатывалось полусонное бесчувствие.

На следующий день после экзамена по композиции в Худаке я пошёл сдавать рисунок в другой вуз – это была моя подстраховка на случай провала. Вуз был не профильный, со множеством направлений обучения, да и база у него была так себе: всего четыре года назад в нём открылся набор на специальность «Графический дизайн». В этом году институт анонсировал около двадцати бюджетных мест. Конкурс был меньше, чем в Академии, и сдавать требовалось только рисунок и композицию. Также имелся отдельный набор для инвалидов; я смалодушничал и подался.

Пришёл я во второй вуз уже изрядно вымотанным, на следующий день после испытаний в Академии. Мне не понравился этот второсортный институт, и учиться здесь мне совершенно не хотелось. Ни тебе аполлонов под сводами портика, ни гигантских цветных мозаик на стенах в холле. Ни даже просторных мастерских, в самых дальних углах которых копится пыль пятидесятилетней давности. Не было здесь и коридоров, увешанных работами выпускников.

Передо мной стояло обычное здание постройки конца семидесятых, в двухтысячных пережившее апгрейд: со свежим ремонтом в одних аудиториях и облупившейся краской на стенах других, со специальными грузовыми лифтами и скошенными ступенями для инвалидных кресел – результат косметического вмешательства в соответствии с современными требованиями. Таким был мой «запасной вариант», и на экзаменах я особо не выкладывался. Тем неожиданней оказался результат: я набрал максимальное количество баллов, получив по двум экзаменам девяносто восемь и девяносто пять баллов плюс три дополнительные балла мне начислили за золотую медаль, плюс, наверное, что-то сыграли документы по инвалидности.

Я и думать не думал, что мой запасной вариант станет единственной возможностью получить художественное образование.

А вот мои новые знакомые – лысая с розой на башке и зеленоглазая девушка-гриб по фамилии Кейтель – в Академию поступили.

– Никакой немкой я себя не чувствую, – сказала мне как-то раз Ксеня-чан. – Но принцип есть принцип.

Если бы можно было выбирать, моя подруга с радостью согласилась бы родиться в стране восходящего солнца, но, когда мы рождаемся, никто нас ни о чём не спрашивает.

В пять лет девочка Ксюша откликалась, только если к её имени добавлялось окончание «чан», предпочитая его более распространённому «тян», которое у них в доме «как-то не прижилось». Так всеобщая любимица Ксюшенька превратилась в «Ксеню-чан», и вся семья включилась в игру. Сначала девочку начал так шутя называть её дедушка, потом к нему подключились остальные домашние, а после и все вокруг.

– Дедушка первое время думал, что «чан» – это такая большая русская канистра, – со смехом рассказывала подруга. – Он искренне считал, что девочка играет и воображает себя бочкой.

Ксенино детство прошло в двух местах: на Лосиноостровской и в деревне Колодищи, под Минском. Мать её пыталась заработать любыми способами: зарплаты инженера (она была тогда всего лишь молодым специалистом) не хватало, и Тамара Антоновна по ночам мыла подъезды или мастерила украшения, которые потом продавала в кооператив, – на эту тонкую ночную работу она поначалу больше всего и грешила, когда зрение начало падать.

На зиму к внучке из Белоруссии приезжали по очереди бабушка с дедушкой и сидели с ней с октября по апрель; и даже когда девочку отдали в детский сад, мать и отец приезжали помогать дочери до тех самых пор, пока у неё не появлялся какой-нибудь постоянно-приходящий мужчина. И всё-таки однажды бабушка попала в больницу, и чтобы ребёнок в отсутствие взрослых был занят чем-то предсказуемым, моя будущая тёща принесла дочери большую коробку видеокассет с японскими мультфильмами, которые девочка упоённо крутила с утра до ночи – благо кассетным видеомагнитофоном пользоваться было просто.

Ксеня-чан сначала стала фанаткой всего японского, а в подростковом возрасте её любовь распространилась на Китай и Корею. Она копировала мангу и рисовала фан-арты»[20] на тему любимых аниме, мастерила костюмы для косплея и, чтобы скопить на билет до «Комикона»[21], подрабатывала в Макдональдсе. Также Ксеня-чан всерьёз заинтересовалась азиатской визуалкой и принялась изучать иероглифы. К моменту вступительных экзаменов в Ксенином арсенале имелся сертификат об окончании первой ступени курсов каллиграфии, она умела рисовать на рисовой бумаге в стиле вэньжэньхуа[22] и скупала на Авито китайские настенные свитки. Упорство, талант, а может, и то, и другое вместе с везением помогли Ксене-чан поступить в лучший художественный вуз страны, а склонность быстро разочаровываться – сподвигла её этот вуз бросить ещё до получения диплома и в будущем не испытывать по этому поводу никаких сожалений.

– Лучше уж честно сказать себе: «это не моё», чем потом всю жизнь мучиться, – говорила она. – Ну а что такого? Попробовала, не понравилось. Вариантов много, жизнь одна.

Моя подруга на самом деле попробовала очень многое: и нудизм, и веганство, и фриганство. Было дело, она знакомилась с феминистками и публиковала их манифесты, а однажды она всерьёз присоединилась к какому-то японскому верованию, где община, сформированная виртуально, поклонялась ёкаям, причём происходило это дело онлайн. Примерно через полгода новое увлечение ей приедалось и она охладевала – безо всякого «эффекта фомо»[23], то есть её никогда не мучил так называемый синдром упущенной выгоды.