Ольга Аникина – Бык бежит по тёмной лестнице (страница 13)

Глава 5

Мой герой, моя героиня

С Ксеней-чан мы познакомились через три недели после того, как расстались с Марией.

Прямо перед вступительными испытаниями в Худак я свалился с температурой, а во время болезни (и в течение какого-то времени после того, как она уже отступила) мировосприятие человека очень сильно меняется. Так я и пришёл на экзамен: в суставах сидел тихий жар, приглушённый спасительным ибупрофеном, а глаза были полны песка – по московскому воздуху летала какая-то особо нажористая аллергическая дрянь.

Холл главного корпуса Худака жужжал от набившегося в него народа. Некоторые поступающие приходили налегке, у них в руках были только тубы с ватманом, а на плечах висели сумки с принадлежностями. Другие – идиоты вроде меня – приволокли на экзамен свои этюдники, хотя нас предупредили, что всё необходимое будет предоставлено. Один низкорослый парень притащил подрамник с холстом и был очень озадачен тем, что сегодня холст не нужен; видимо, он пришёл сдавать не тот экзамен, и теперь лихорадочно пытался найти в стенах института свободный лист А3. Его нервозность передалась и мне. Я вышел из холла, чтоб успокоиться и подышать воздухом.

Утро стояло свежее, светило солнце, но асфальт повсюду был мокрым; недавно прошёл дождь. Пахло листьями и землёй. Через несколько минут пребывания на улице из носа у меня снова потекло, пришлось доставать спрей и упаковку одноразовых платков.

Я побродил по небольшой аллее и остановился перед корпусом с пятью гипсовыми фигурами, глядящими на меня с высокого портика. Тяжёлая дверь, облицованная деревом, закрывалась и открывалась, через неё проходили разные люди. В одних я угадывал абитуриентов, в других – преподов. Кто-то был счастливым обладателем студенческого билета, и эти последние вызывали у меня зависть и раздражение. Слишком уж вид у них был расслабленный и свободный – по сравнению с нами, прилично одетыми представителями молодняка. Мелькнула трусливая мысль – зря я затеял сюда поступать. Но поздняк метаться: не идти же по дядиной протекции в блатной вуз, чтобы потом работать в военном министерстве.

А потом вдруг подумалось: если провалю эти экзамены, значит, академическая живопись – не моё. Просто и сердито. Каким ветром в мою голову эту мысль принесло, понятия не имею – кто знает, может, это гипсовый Аполлон сверху на меня плюнул, – но лишь я провернул в голове всю эту орлянку, сразу сделалось спокойнее.

Пока я топтался снаружи, на крыльце маячила чья-то приземистая фигурка – издалека было непонятно, парень это или девушка – в тёмно-зелёной футболке и широких светлых джинсах. Фигура стояла с упором на одну ногу, как бы демонстрируя контрапост, который мы должны были сегодня рисовать: плечи слегка вправо, таз влево, правое бедро вперёд. Человек курил.

Когда я поднимался по лестнице, меня окликнули. Я поднял голову.

Сигарету держала полная девушка с торчащими ушами и хвостиком из не очень-то чистых волос желтоватого цвета. Самое обычное лицо с маленьким закруглённым носом, настолько маленьким, что, казалось, он просто утонул между двух пухлых щёк.

– Шнурок.

Я даже не сразу понял, что она имеет в виду. Потом увидел: и правда, по ступенькам волочился шнурок, он сполз с моего левого кроссовка и был уже грязный.

Пока я приводил в порядок обувь, девушка бросила окурок в урну и скрылась за дверью.

Потом всех пригласили в аудиторию. Пока мы входили, я обратил внимание на другую девушку, невысокую и стройную, одетую в чёрную футболку и мешковатые брюки расцветки милитари. Я смотрел на неё со спины: у девчонки был идеальной формы череп – и она его нарочно выставила на всеобщее обозрение. На затылке, заходя на условную линию условных волос, был художественно набит ярко-красный цветок, то ли роза с зубчатыми листьями, то ли пышная гвоздика. Стебель цветка уходил на шею и дальше полз по спине глубоко под футболку, заставляя окружающих фантазировать на тему продолжения рисунка – его формы, цвета, а, главное, ландшафта, на котором он растёт. Приходить на экзамен в таком виде было подло. Я не завидовал парню, чей этюдник все шесть экзаменационных часов стоял позади этого броского отвлекающего пятна.

Во время перерыва мы оставили свои работы в зале и вышли на улицу проветриться. Все разбрелись в разные стороны. Один мой коллега по несчастью вынул из сумки контейнер с бутербродами и прямо на улице, при всех, принялся жевать. Я позавидовал ему – у меня-то кусок в горло не шёл. Я боялся спугнуть «поток», в котором находился, пока рисовал модель. В желудке урчало, и я насильно заставил себя отхлебнуть несколько глотков из бутылочки с водой. Это всё, что я взял с собой для поддержания сил.

– Эй, – раздалось у меня из-за спины. – Ты где учился?

За моей спиной стояла «лысая». В её брови и в крыле носа поблёскивали крохотные серёжки, на правой руке была набита татушка в виде летящих птиц. Глаза – густо подведены.

– Брал частные уроки, – признался я, – у одного художника.

Лысая глядела на меня почти с жалостью, слегка склонив голову к плечу.

– Не то чтоб я подсматривала. – Она почесала за ухом. – У тебя штриховка не такая, как любят в Академии.

– Что значит «не такая»? – Внутри зашевелилась тревога. – Нужна какая-то особая штриховка?

Девушка закатила глаза и вздохнула.

– Да ладно! – выдохнула она. – На подготовительных нам об этом целый год по ушам ездили. Но ты же не ходил на подготовишку? Я тебя не видела.

Я помотал головой.

Ни на какие курсы я и в самом деле не ходил. Дома и речи не шло о том, чтобы тратить деньги, ведь я должен был получить ту профессию, которую выберет для меня отец. Дяде Коле мать платила какие-то крохи из своих тайных запасов, и делала это только чтобы сгладить наш конфликт с отцом, тайно надеясь, что дядя Коля всего лишь старый алкоголик и вряд ли он сможет научить меня чему-то стоящему. Это был предел возможностей, которые могла предоставить моя семья для моего поступления в институт мечты.

– И что вы все сюда ломитесь, – сказала девчонка себе под нос, уже собираясь повернуться ко мне спиной. – Из-за таких, как ты, конкурс десять человек на место.

– Вот же тупая манипуляция, – вдруг раздалось откуда-то справа.

Рядом с нами стояла уже знакомая мне «мисс пухлые щёки».

Я не заметил эту девчонку среди абитуриентов нашей группы, но, оказывается, она тоже вместе с нами только что вышла из аудитории. Теперь на ней был надет длинный рабочий фартук со старыми пятнами от краски, а глаза у девушки были необычного холодно-зелёного цвета. Белобрысая выглядела очень взволнованно – у неё даже лицо покраснело.

– Ты же продуманно действуешь? – Зеленоглазая напирала на «розу». – Кому ещё сегодня кайф обломала?

– Да отцепись ты… – Девчонка с пирсингом толкнула соперницу в плечо.

Силы оказались неравны: девчонка в фартуке просто-напросто больше весила.

– Я толстая, меня так просто не сдвинешь, – невозмутимо сказала она и одной рукой перехватила у «лысой» запястье. – Держись от меня подальше. – Она кивнула в мою сторону. – И от него тоже.

– Всё нормально, – сказал я зеленоглазой. – Ну, мнение такое у человека…

Девчонка в фартуке отпустила наконец соперницу, демонстративно отряхнув ладони.

– Я тоже своё мнение выскажу, ведь у нас свободная страна? Каждый имеет право? – Она повернулась ко мне. – У тебя очень крутой набросок.

Девушка с пирсингом состроила кислую гримаску и отошла в сторону.

Появился препод и объявил, что передышка закончилась. Народ снова повалил в зал, где каждого ждала недоделанная работа, которую следовало довести до ума за оставшиеся три академических часа.

Девушка в фартуке повернулась ко мне.

– Давай, оппа́, – сказала она. – Вторая попытка.

Десять-пятнадцать минут после перерыва я приходил в себя. Не то чтобы меня расстроила критика девчонки с пирсингом, но ссора, в которую я ввязался, сбила мне весь настрой.

Зеленоглазая заступила мне дорогу, когда я в смешанных чувствах выползал из аудитории. Внутри остался мой лист ватмана с рисунком, и на нём уже ничего нельзя было исправить.

Она стояла, скрестив руки на груди и расставив ноги на ширину плеч. Я хотел обойти её, но она остановила меня коротким «Эй!» и для верности положила ладонь мне на плечо.

– Мейл пиши, – сказала она.

– Чей?

– Не мой же. Вечером вышлю методички, их всем на курсах давали.

– С чего такая щедрость? – Я взял у неё карандаш. – Не боишься сливать инфу конкуренту?

Девчонка громко шмыгнула крохотным носом.

– Конкуренция должна быть честной. Ты же не ходил на курсы? – Она кивнула на листочек. – Ну так пиши. Написал? И телефон. И как зовут тебя.

Я вернул ей бумажку; пальцы у девушки были измазаны угольным карандашом. Она сложила бумажку вдвое, сунула её в карман сумки и ушла, буркнув под нос невнятное «генки-де», что по-японски означает – «удачи».

Вечером я получил целых два письма с электронного адреса osamutedzuki@gmail.com, к каждому были приложены три файла в формате pdf.

Я отправил в ответ «спасибо» и спросил о чём-то – чисто для приличия, – но ответа не получил.

В год моего поступления в Худаке были правила: сдаёшь первый экзамен – рисунок фигуры человека – и идёшь на второй (живопись), и при этом понятия не имеешь, сколько баллов ты уже заработал. Потом сдаёшь композицию – и снова не знаешь, прошёл ты или нет. Если ты допустил грубую ошибку только лишь в одной из работ, а две остальные нарисовал идеально – шансов пройти всё равно никаких.