Ольга Аникина – Белая обезьяна, чёрный экран (страница 34)
Подобные ужасные мысли стали ежедневными, и дело кончилось походом к врачу. До сих пор помню фамилию моего детского психиатра — Доктор Тюкова. Сначала мы с мамой долго ехали на автобусе, потом сидели в коридоре. Шла зима, на улице стоял мороз, и в тёплом помещении поликлиники я расслабился и заснул. Очнулся уже в кабинете — Доктор Тюкова светила мне в лицо фонариком и задавала вопросы.
— Развитие у ребёнка заторможено, — сказала маме Доктор Тюкова.
А мама только кивала ей в ответ.
Потом приступы изменились. Мне стали сниться сны, в которых на меня надвигалось существо, огромное и тяжёлое, оно занимало всё пространство комнаты. Оно наползало на мою кровать со стороны окна; словно в оконный проём врастала белая скала, она бесшумно проламывала стену, чтобы наконец приблизиться ко мне и раздавить. Сны были настолько яркими, что я помню их до сих пор. Невозможно было вдохнуть, и я с криком просыпался. Подходила мама, и я слышал, как она шепчет что-то про лекарства, которые не действуют.
Снова пошли к Доктору Тюковой.
— Страхи не уменьшились? — строго спросила Доктор у мамы.
Мама заискивающе улыбнулась. Мне стало стыдно за себя и за то, что маме приходилось так унижаться.
Доктор попросила меня выйти из кабинета и подождать в коридоре. Я вышел. Возле кабинета на стене висел цветной плакат о пожарах — на нём в картинках рассказывалось, как девочка зажигает спичку, а потом нарисованные шторы вспыхивают. Этот советский комикс демонстрировал жестокость с таким прямодушием, что можно было беззастенчиво ею наслаждаться. Очередь в коридоре недовольно поглядывала на меня. Но я не меньше, чем они, хотел, чтобы Доктор Тюкова поскорее нас отпустила.
Потом белая дверь открылась, и появилась мама. Она выходила спиной, словно не могла наглядеться на Доктора Тюкову, и всё улыбалась ей, кивая на прощание.
— Ну что ж, Юра, — произнесла она, когда мы после обеда не торопясь пили чай. — Доктор мне кое-что про тебя рассказала.
Тут зазвонил телефон, и мама побежала в прихожую. Кто звонил, не помню. Помню, что выбежал во двор и играл там допоздна. Была уже весна, и вернулся я мокрый до ушей. Дома получил положенную взбучку, за которой последовали горячая ванна и колючие носки на ноги. Потом меня закрыли в комнате и велели спать.
Очень хотелось узнать, что же обо мне говорила Доктор. Не давали покоя тревога и беспомощность перед троицей: мама, Бог и Доктор Тюкова. Получалось, что я виноват, но неясно было, почему, в чём, и главное — каким будет наказание. Внутри меня всё замирало, плечи напрягались, а руки пытались обнять друг друга, защитить. Я задерживал дыхание на выдохе, застывал так на несколько секунд, и это приносило недолгое успокоение.
Однажды страх загнал меня в коридор. Спрятавшись в углу между вешалкой и тумбочкой, на которой для красоты лежала салфетка, вышитая красным крестиком, я сидел, обхватив себя руками, и ждал освобождения. Подошла мама. Я разлепил зажмуренные глаза. Она смотрела на меня сверху вниз. Покачала головой и попросила:
— Юра, пожалуйста, перестань.
Страх жил снаружи, а я сам был внутри. Перестать было нельзя. Но она не уходила.
— Доктор Тюкова всё мне объяснила про твои страхи.
Я раскрыл глаза и разжал пальцы. По телу разлилась слабость.
— Никаких страхов у тебя на самом деле нет, — новость прозвучала как-то неубедительно.
Я смотрел на маму во все глаза и не понимал. Потом раскрыл рот, но она продолжала:
— Ты всё придумал. Придумал, чтобы я носилась с тобой по врачам. Чтобы занималась только тобой. Доктор поняла все твои хитрости. Мне было очень стыдно за тебя.
Я снова зажмурился, замотал головой, а мама вдруг закричала:
— А ну-ка вылезай из угла, сейчас же! Сию минуту! И марш прибираться! Врун несчастный!
Она схватила меня за руку и выволокла из укрытия.
Ужас от случившегося был настолько сильным, что он вытеснил даже страх, связанный с Богом. Обманщик, врунишка, а ещё — я подвёл маму.
Стало горячо в животе, потом жар перекинулся на лицо. Я метался по комнате и лихорадочно расставлял по местам разбросанные вещи. Сгребал игрушки в большой ящик, стоявший возле батареи. Складывал кривой стопкой грязные колготки, которые свисали с полочек шкафа как дохлые змеи: Наг и Нагайна. Неуклюже запнулся о краешек паласа, упал и ударился бровью о край табуретки, схватился за ушибленное место — и на ладони отпечатался сукровичный след, хотя боли не было, настолько все ощущения во мне притупились, все, кроме одного: душной, гадкой вины. Потом я побежал в кухню за веником, вернулся и, как умел, подмёл палас, сгребая мусор на какую-то тонкую детскую книжку. Мне почудилось, что в мусоре копошились маленькие рыжие мураши. Я зажмурился и не смотрел на них. Нёс бумажку к мусорному ведру и не смотрел.
После приборки комната выглядела гораздо чище, и я поспешил на кухню к маме.
Но мамы в квартире не было. Она куда-то ушла. Входная дверь оказалась заперта. Я кричал и колотил в неё кулаками, но понимал: мама снова оставила меня одного.
Я снова забрался в свой угол и сидел там, наверное, целую вечность — закрыв глаза и сжав пальцами плечи. Помню, синяки не проходили несколько дней.
В комнате было тихо. Я слышал, как на кухне в гулкую раковину из крана падают капли: казалось, от их раскатистых ударов подрагивали стены. Словно спрятанный в трубе бомбардировщик прямой наводкой бил в одну и ту же точку, и наша квартира могла в любую минуту взлететь на воздух.
Ба-бах. Ба-бах. Ба-ба-а-х!
Когда мама Надя вернулась из магазина, я бросился к ней. Она сказала: «С врунами общаться не хочу». Выложила покупки, а потом закрылась в комнате.
Перед маминым гневом гнев Божий показался смешным и мелким. До меня дошло, что Бог ничего не решает.
У меня перед глазами стояла твёрдая, обклеенная обоями стена, и даже биться в неё лбом было бессмысленно.
Когда мама открыла дверь, я уже остыл, стал частью моей стены.
Меня всё-таки простили. Всё кончилось хорошо.
Что сказать ещё? После того дня страхи мои не исчезли. Бог продолжал являться. Он пугал меня, как прежде, — мне приходилось надолго задерживать дыхание и сжимать пальцами плечи. Рассказывать об этом маме я уже не мог. Нужно было научиться переживать свой ужас и свою вину в одиночку. Как это, наверное, делает Бог.
Я вспомнил эту историю, потому что Э. Д. заговорила про Бога. Хотел понять, почему я всегда с ней спорю. Начал писать про рефлексы Павлова, потом про концлагеря, убиенных младенцев, потом всё стёр и написал вот такой текст.
Я перечитывал написанное. Было как-то паршиво.
И даже сейчас, когда я сижу в квартире Э. Д., и среди разложенных на столе папок и пронумерованных коробок читаю, разложив по страницам, эту заново распечатанную на принтере главу, мне хочется поскорее сгрести листы в кучу, подколоть их к остальным и никогда больше к ним не возвращаться.
За сорок лет Моисей провёл людей через пустыню, а я всё топтался возле той стены, где меня, шестилетнего, обнаружила мама Надя, в психической сохранности которой даже в то далёкое время никто не мог быть уверенным.
Написав текст в качестве очередного задания, я долго думал, нужно ли посылать Э. Д. эту историю. Решил не посылать. Она осталась в недрах моего домашнего компьютера. Именно оттуда я достал её в 2023 году и распечатал.
Зато в те дни, когда я кропал свои последние рассказы для Э. Д., я ради эксперимента зашёл в церковь. Сразу после того, как закрыл Вордовый файл про Бога.
Детских страхов у меня давно уже не было. Зажжённые свечи горели, воздух над ними колыхался, но никакой ужас не рождался во мне. Я застал кусок службы и наблюдал, как одни люди в длинных расшитых золотом одеждах поют красивыми низкими голосами, а другие люди крестятся и кланяются.
Безусловно, что-то в этом помещении происходило. Я и сам почувствовал тогда, как поддаюсь влиянию толпы: стоять столбом среди народа, кладущего поклоны, было неловко, и я несколько раз перекрестился вместе со всеми. Действие походило на коллективную истерию, о которой на пятом курсе нам рассказывал профессор Балашов с кафедры психических болезней. Потом на экзамене мне как раз попался билет с таким вопросом, и отвечать нужно было с приведением цитат из марксизма-ленинизма, несмотря на то, что на дворе стояли уже девяностые годы.
Я вышел из церкви. На улице морок развеялся. Покорная и, как мне показалось, зомбированная толпа ни в чём меня не убедила. Осталось чувство необъяснимой тоски.
Я прошёлся по улице — стояла зима, самое унылое время года. Зимой в наших широтах резко увеличивается количество самоубийств.
Я достал телефон. Включил его и позвонил Грачёву.
После происшествия, из-за которого я оказался в ведомстве Э. Д., прошло уже несколько месяцев. «Пока не уляжется прецедент», — говорила Э. Д. в самом начале. Я надеялся, что прецедент улёгся и Грачёв вернётся в мою жизнь. Он ведь мой единственный друг.
Он дважды отбил вызов. Потом, после долгого молчания, взял трубку.
— Алё.
— Привет.
— Храмцов… — было слышно, как он перемещается по какому-то помещению, возможно выходит из кабинета на лестницу. — Я всё передал Эсфири Давыдовне. Не звони мне больше и не появляйся.
— Андрюха, давай встретимся.
— Не хочу, — ответил Грачёв. — Скажи спасибо, что я ради тебя всё замял, насколько это было возможно.